Неточные совпадения
— Не велик комплимент тете Кате! Ну, а на мне бы вы разве не женились? Я
ведь не
так умна, как Александрина.
— То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то
такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и
так разверстался, что имение теперь гроша не стоит. Вы
ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
— Представь, что
ведь в самом деле это было почти
так.
— Ты очень добр ко мне. Я, брат, всегда сознавался, что я пред тобою нуль в
таких делах, где нужно полное презрение к преданию: но
ведь зато ты и был вождь, и пользовался и уважением и славой, тобой заслуженными, и я тебе не завидовал.
— Ну полно, брат Жозеф, я
ведь давно читаю тебя насквозь. А ты скажи, что это у вас, родовое, что ли? И сестра твоя
такая?
— А вот видишь ли, а
ведь ты ошибаешься, она совсем не
так умна, как тебе кажется. Она только бойка.
— Ну, помнишь,
ведь я обещал тебе, что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара,
так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне
так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с выгодами, то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
— Нет;
ведь его, дружок, надо знать
так, как я его знаю;
ведь это голова, это страшная голова!
— Пожалуйста, скорей пошли его куда-нибудь далеко… Я
так боюсь…
Ведь здесь не Петербург.
— Что же,
ведь это ничего: то есть я хочу сказать, что когда кокетство не выходит из границ,
так это ничего. Я потому на этом и остановился, что предел не нарушен: знаешь, все это у нее
так просто и имеет свой особенный букет — букет девичьей старого господского дома, Я должен тебе сознаться, я очень люблю эти старые патриархальные черты господской дворни… «зеленого, говорит, только нет у нее». Я ей сегодня подарю зеленое платье — ты позволишь?
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней
ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню, то, верно, сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич
такой нецеремонливый, что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только то, что старик выйдет любезнее тебя.
— Да
ведь вы же Подозерову об этом говорили. И вы сам и еще, милостивый государь, за
такое дело взялись?.. Нехорошо!..
— Одни увлекательней и легче, как Златоуст, Массильон и Иннокентий, а другие тверже и спористей, как Василий Великий, Боссюэт и Филарет. Ренан
ведь очень легок, а вы если критикой духа интересуетесь,
так Ламене извольте прочитать. Этот гораздо позабористей.
— Были? Вы «бедная пастушка, ваш мир лишь этот луг» и вам простительно не знать, что
такое нынче называется порядочные деньги. Вы
ведь, небось, думаете, что «порядочные деньги» это значит сто рублей, а тысяча
так уж это на ваш взгляд несметная казна.
— Да
ведь то отец, а она-то что же
такое?
— А-а, в компании, — прошипел Горданов. — Но почему же она
так ему верит?
Ведь он ее может надуть как дуру.
— Да-а-с, сумасшедший, а вы что же меня допрашиваете! Мы
ведь здесь с вами двое с глаза на глаз, без свидетелей,
так вы немного с меня возьмете, если я вам скажу, что я этому не верю и что верить здесь нечему, потому что пятьдесят тысяч были, они действительно украдены, и они в руках Кишенского, и из них уже вышло не пятьдесят тысяч, а сто пятьдесят, и что же вы, наконец, из всего этого возьмете?
— Зачем же два слова вместо одного? Впрочем,
ведь вы поняли,
так, стало быть, слово хорошо, а что до Кишенского, то Висленев даже хотел было его за меня в газетах пропечатать, но я не позволила: зачем возбуждать!
— О, разумеется! Я знаю, что вы человек умный, но только позвольте вам по-старому, по-дружески сказать, что
ведь никто и не делает
так легкомысленно самых опрометчивых глупостей, как умные люди.
— Да; это все
так, — сказала она, — но
ведь надо же дать что-нибудь и ему самому.
— Помилуй, скажи:
ведь как было не верить? Казалось,
такой простой, дремучий семинарист…
— Нет, прости меня, Паша, а я не могу… Скажи же ты мне:
ведь ты все-таки изрядный плут?
— Да как же!
ведь у нас теории-то нет! Правду говоря,
ведь мы и про наш дарвинизм совсем позабыли, и если тебя теперь спросить, какому же ты теперь принципу служишь,
так ты и не ответишь.
— Ну, и что же с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право:
ведь она девушка, уж это
такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
— Нет, если ты что подозреваешь,
так ты лучше скажи.
Ведь я тебе говорил, я говорил тебе…
— Кроме того говорю и о сердце. Мы с ним
ведь старые знакомые и между нами были кое-какие счетцы. Что же вы думаете?
Ведь он в глаза мне не мог взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко мне, как предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях с Подозеровым,
так он-с не знал, как со мной заговорить!
«Вот оно настоящий-то сорви-голова! — подумал Поталеев. —
Так вот оно на ком она споткнулась? да и ничего нет мудреного, живучи на одном дворе. Мудрено только одно, что мне это прежде не пришло в голову. Да полно, и женится ли он на ней вправду?
Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что спьяна говорится».
— Да; но бог с ними, эти тайны, они не уйдут, между тем как vous devenez rare comme le beau jour. [вы появляетесь
так же редко, как ясный день (франц.).] Мы с вами
ведь не видались сто лет и сто зим!
Он сказал им: «Не плачьте, милые,
ведь это было давно, а может быть, это было и не
так, а может быть… даже, что этого и совсем не было».
— То-то еще хорошо ли это, я… этого, по правде вам сказать, и сам достоверно не знаю. Я, как настоящий нигилист, сам свои убеждения тоже, знаете… невысоко ставлю. Черт их знает: кажется, что-нибудь
так, а…
ведь все оно может быть и иначе… Я, разумеется, в жизнь за гробом не верю и в Бога не верю… но…
«Однако с нею и не
так легко, должно быть, будет, — подумал он. — Да, нелегко; но
ведь только на картинах рисуют разбойников в плащах и с перьями на шляпах, а нищету с душистою геранью на окне; на самом деле все это гораздо хуже. И на словах тоже говорят, что можно жить не любя… да, можно, но каково это?»
— А
ведь что ее делает
такою прекрасною женщиной?
— Что за вздор
такой? Какие тебе нужны башмаки? Разве не у тебя все мои деньги? Я
ведь в них отчета не спрашиваю: покупай на них себе что хочешь.
— Ну-с, не убивайтесь, — утешал ее Горданов, — положитесь на меня. Я
так устрою, что вам никакого труда не будет стоить приласкать старичка. Что в самом деле: он
ведь тоже что дитя… чем тут терзаться-то?
— Да я имею одно «ничего», — обиженно молвил Висленев. — Я
ведь вам по правде скажу, я ровно ничего не понимаю, что
такое вы из меня строите. Это какое-то вышучиванье: что же я шут что ли в самом деле, чтобы слыть мажордомом?
— В
таком случае, конечно… я очень сожалею, что я прибегла к этим небольшим хитростям… Но я
ведь в простоте моей судила по себе, что дело не в названии вещи, а в ее сути.
— Позвольте, — пролепетал он, — я не отвергаю, что это, пожалуй, могло быть и могло быть именно точно
так, как вы рассказываете, но
ведь вы позабываете самое главное, что в этих вещах нужны опытность и осторожность. Вы должны знать, что
ведь между духами есть очень много вчерашних людей.
— Право, — продолжал Висленев, —
ведь это все выходит какое-то поголовное шарлатанство всем: и безверием, и верой, и материей, и духом. Да что же
такое мы сами? Нет. Я вас спрашиваю: что же мы? Всякая сволочь имеет себе название, а мы… мы какие-то темные силы, из которых неведомо что выйдет.
«Что же в самом деле, — подумала Глафира, —
ведь оно совершенно логично, что если сама мать детей скажет: я не требую содействия моего мужа в содержании ребят, а прошу посадить его за долг мне в тюрьму, то, кажется, и взаправду едва ли найдутся логические причины отказать ей в
такой справедливости».
— Да отчего же:
ведь если это для совести,
так там тоже православный священник нас будет венчать.
«Надо доделывать, — опять шептало ей ее соображение, — ну, пусть
так; ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет с рук; ну, что же тогда далее? Чем жить?.. Умом? Господи, но
ведь не в акушерки же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и сердцем… Стало быть, надо жить сердцем?»
— В
таком случае когда же? — вопросил, приподнимаясь, Бодростин, — вам
ведь некогда; все эта служба проклятая.
— Ну, это мне лучше знать, стоит это или не стоит сожаления, но только я
ведь не Висленев; я до конца
таким путем не пойду; ты должна мне дать верное ручательство: хочешь или не хочешь ты быть моей женой?
— Да, да, я очень хорошо понимаю, это, действительно, уголовное дело; но, княгиня, тут
ведь куда ни глянь, вокруг все уголовные дела. Это модный цвет, который нынче носят, но я все-таки хочу это кончить. Я вам решилась предложить кончить все это несколько меньшею суммой.
— Да, конечно-с: вам
ведь, чтобы давать благой совет, надо все говорить в противную сторону. Чтобы вы не утопились, вам надо говорить: «утопитесь, Лариса Платоновна», а сказать вам: «не топитесь»,
так вы непременно утопитесь. Это, положим, штука не мудреная, говорить и
таким образом ума хватит, но
ведь для этого надо быть немножко вашим шутом или подлецом, вроде тех, кто вам льстит за ваш рисунок, а мне ничто это не по плечу.
— Ну, и что же
такое, — отвечал Павел Николаевич, — говоря между четырех глаз, я тебе, пожалуй, и скажу, что действительно его я отравил, а не ты, но
ведь я же никакого угрызения по этому случаю не чувствую.
— Неужто же ты, Лара, будешь смотреть спокойно, как меня, твоего брата, повезут в острог? Пожалей же меня наконец, — приставал он, — не губи меня вдосталь:
ведь я и
так всю мою жизнь провел бог знает как, то в тюрьме, то в ссылке за политику, а потом очутился в
таких жестоких комбинациях, что от женского вопроса у меня весь мозг высох и уже сердце перестает биться. Еще одна какая-нибудь напасть, и я лишусь рассудка и, может быть, стану
такое что-нибудь делать, что тебе будет совестно и страшно.
— Не хочешь слышать! Лара, и это ты говоришь брату! А тебе будет приятно, когда твоего братишку поведут в тюрьму? Лара! я, конечно, несчастлив, но вспомни, что я тебе
ведь все, все уступал. Правда, что я потом все это взял назад, но человека надо судить не по поступкам, а по намерениям, а
ведь намерения мои все-таки всегда были хорошие, а ты теперь…
—
Ведь au fond [В сущности (франц.).] мы все-таки не имеем права говорить об их отношениях, — заметила она, и когда Синтянина возразила ей на то, что они не дети, чтобы не знать этого, то она очень игриво назвала ее циником.
Азарт пророчества, овладевший Висленевым, был
так велик, что Глафира даже сочла нужным заметить, что
ведь он сумасшедший, но муж остановил ее, сказав, что в этих словах нет ничего сумасшедшего.