Неточные совпадения
Она даже венчалась именно в тот самый день, когда от Висленева получилось письмо,
что он на свободе, и венчалась (как говорят), имея
при себе это письмо в носовом платке.
Все это время Синтянина зорко наблюдала гостя, но не заметила, чтобы Лариса произвела на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому
что Лариса, прекрасная
при дневном свете, теперь
при огне матовой лампы была очаровательна: большие черные глаза ее горели от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром на изломах покрывавшего ее белого альпага.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица,
что человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется,
что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы
при их содействии узнавать человека, даже ни разу не посоливши с ним хлеба.
Он давал мне взаймы… но разве мое нынешнее положение
при нем не то же самое,
что положение немца, которого Блонден носил за плечами, ходя по канату?
Что?.. — и он вдруг вздрогнул
при последнем слове и повторил в уме: „балет Два вора“.
— Н… н… не знаю: это было
при особом каком-то обстоятельстве, до моего приезда, я об этом не расспрашивала, а тетя говорит,
что…
— Да вы с критикой согласны? Ну а ее-то у него и нет. Какая же критика
при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi,
что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру. Нет, вы Ламене почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
Наступившая пора entre chien et loup показала Павлу Николаевичу,
что из бреда, которым были полны пред тем временем отуманенные головы, можно
при самой небольшой ловкости извлекать для себя громадную пользу.
— В том,
что его игра беспроигрышна, в том,
что при его системе можно выигрывать
при всяком расположении карт, — внушали Ванскок люди, перемигнувшиеся с Гордановым и поддерживавшие его с благодарностью за то,
что он указал им удобный лаз в сторону от опостылевших им бредней.
При всей непроницательности Ванскок, она хорошо видела,
что все эти госпожи врут и виляют, и Ванскок отвернулась от них и плакала о них, много, горько плакала о своем погибшем Иерусалиме, а между тем эпидемия новоженства все свирепела; скоро, казалось, не останется во внебрачном состоянии никого из неприемлющих браков.
Это сибаритство не скрывалось от его собратий, и Висленев некоторое время терпел за это опалу, но потом, с быстрым, но повсеместным развитием практичности, это ему было прощено, и он работал, и неустанно работал, крепясь и веруя,
что литература для него только прелюдия, но
что скоро слова его примут плоть и кровь, и тогда…
при этом он подпрыгивал и, почесав затылок, хватался за свою работу с сугубым рвением, за которым часто не чувствовал жестокой тяжести в омраченной голове и гнетущей боли в груди.
— А ничего это,
что я говорил
при этом лоботрясе? — спросил он у Висленева, когда тот провожал его по коридору.
— Нет, я это тут же
при тебе. Видишь, вот тут это вон вычеркни, а вместо этого вот
что напиши, а сюда на место того вот это поставь, а тут…
Висленев назвал своего «соседа по имению», Феоктиста Меридианова, который пришел в своих кимрских туфлях и все терпеливо прослушал, и потом, по своему обыкновению, подражая простонародному говору, сказал,
что как все это не
при нем писано, то он не хочет и лезть с суконным рылом в калачный ряд, чтобы судить о такой политичной материи, а думает лишь только одно,
что в старину за это
— Поэтому я хочу сделать себе нужные мне двадцать пять тысяч сам,
при вашем, однако, посредстве, но
при таком посредстве, которое вам будет не менее выгодно,
чем мне.
— Но вы не забываете ли,
что свадьбы попы венчают в церкви, и
что при этом согласие жениха столь же необходимо, как и согласие невесты?
Сам священник, которому надлежало совершить брак, был обманут: ему было сказано,
что предстоящий брак, конечно, юридически вполне законный, имеет, однако, свою романическую сторону, которая требует некоторого снисхождения, и священник, осторожно обсуждая каждый свой шаг, сделал только самые возможные снисхождения, но
при всем том, перевенчал Висленева с Фигуриной, после долго не знал покоя: так невообразимо странен и необъясним вышел брак их.
Долго воспоминая свадьбу Висленева, священник, покусывая концы своей бороды, качал в недоумении головой и, вздыхая, говорил: «все хорошо, если это так пройдет», но веселый дьякон и смешливый дьячок, как люди более легкомысленные, забавлялись насчет несчастного Висленева: дьякон говорил,
что он
при этом браке только вполне уразумел,
что «тайна сия велика есть», а дьячок рассказывал,
что его чуть Бог сохранил,
что он не расхохотался, возглашая в конце Апостола: «а жена да боится своего мужа».
В эти два года он беспрестанно подвергался таким пертурбациям,
что, не имей он своей природной доброты, легкости и покладливости, и не будь
при нем Горданова, мастерски дававшего ему приемы хашиша пред каждою новою операцией, совершаемою над ним его женой и ее другом Кишенским, ему бы давно надо было десять раз умереть смертью самоубийцы; но Висленеву, как заметила Катерина Астафьевна Форова, бог за доброту только лица прибавил, то есть Иосаф Платонович, не состаревшись, оплешивел.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это
при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства
при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому
что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
—
Что? — заговорил он. — Вспомни-ка, как ты сам стегал людей и жарил за противодействие женам? Вспомни-ка, милый друг, вспомни все это, да примерь на себя. Хорошо тебе будет, как твои прецеденты-то в суде так и замрут
при закрытых дверях, а в газетах пойдут тебя жарить? Оправдываться,
что ли, станешь?
— Но, однако же, ты понимаешь,
что после этого уж мне в их доме жить нельзя, потому
что все это было и
при жене, и
при детях, и
при прислуге…
Здесь она, со слов только
что полученного ею от Висленева письма, описывала ужасное событие с гордановским портфелем, который неизвестно кем разрезан и из него пропали значительные деньги,
при таких обстоятельствах,
что владелец этих денег, по чувству деликатности к семейной чести домовладельца, где случилось это событие, даже не может отыскивать этой покражи, так как здесь ложится тень на некоторых из семейных друзей домохозяев.
Господского домика вовсе не видно и его собственно здесь и нет, потому
что небольшая, оштукатуренная пристройка
при высоком сосновом амбаре никак не имеет права претендовать на звание самого скромного господского домика, но эта пристройка и есть жилье Александры Ивановны Синтяниной.
— Да; и любви. Я сейчас посылаю это письмо, — посылаю его
при тебе без всяких добавок, и уверена,
что не пройдет двух часов, как Подозеров приедет, и я буду говорить с ним обо всем, и получу на все ответы, самые удовлетворительные.
— Ну так я повторяю вам и даже ручаюсь,
что здесь возможна большая ошибка, и во всем том,
что случилось, виноваты вы, и вы же виноваты будете, если вперед случится что-нибудь нежеланное. Вы
что ей ответили
при этом разговоре?
Но понятно,
что все эти сложные планы требовали времени, и Горданов, сделавшись снова вхож в дом Бодростиных, в удобную минуту сказал Глафире,
что он не истратил одной минуты даром, но
что при всем этом ему еще нужно много времени.
Напротив, всем было известно,
что князь, занимавший в Петербурге важную государственную должность, дорожит безалаберным Водопьяновым и, каждый год выписывая его к себе с отчетами, удерживал его
при себе долго и ласкал, и дарил его.
Водопьянов был бесконечно добр и участлив: он был готов служить всем и каждому
чем только мог, но все горести людские
при этом его не поражали и не тревожили.
Он мне от слова и до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но смысл их тот,
что укоризны их самим им принесут позор;
что он любил жену не состоянья ради, и
что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее новой жизни, он отрекается от всего,
что мог по ней наследовать, и он, и сын его, он отдает свое,
что нажито его трудом
при ней, и…
Но вдруг Лета заподозрела,
что Рупышев ее мужа нарочно спаивает, потому
что Спиридонов уж до того стал пить,
что начал себя забывать, и раз приходит
при всех в почтовую контору к почтмейстеру и просит: «У меня, — говорит, — сердце очень болит, пропишите мне какую-нибудь микстуру».
После этого Летушка ни самого Рупышева не приняла, ни одного его письма не распечатала и вскоре же,
при содействии Поталеева, уехала к своим в Москву. А в Москве все та же нужда, да нужда, и все только и живы,
что поталеевскими подаяниями. Поталеев ездит, останавливается и благодетельствует. Проходит год, другой, Лета все вдовеет. Вот Поталеев ей и делает вновь предложение. Лета только усмехнулась. А Поталеев и говорит...
Вспомните одно,
что ведь эту историю рассказывал нам Светозар Владенович, а его рассказы,
при несомненной правдивости их автора, сплошь и рядом бывают подбиты… ветром.
— Здравствуйте-с, мы с вами должны уговориться, — начал майор, — Горданов с Подозеровым хотят стреляться, а мы секунданты, так вот мои условия: стреляться завтра, в пять часов утра, за городом, в Коральковском лесу, на горке. Стрелять разом, и
при промахах с обеих сторон выстрел повторить.
Что, вы против этого ничего?
Увидав себя на дворе генеральши, Лариса в первый раз в жизни почувствовала тот сладостный трепет сердца, который ощущается человеком
при встрече с близкими людьми, после того как ему казалось,
что он их теряет невозвратно.
— Ну, да! вот так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные Гордашке, этим пользуются. А ты у меня, Сойга Петровна! — воскликнула майорша, вдруг подскочив к Ларисе и застучав пальцем по своей ладони, — ты себе смотри и на ус намотай,
что если ты еще где-нибудь с этим Гордашкой увидишься или позволишь ему к себе подойти и станешь отвечать ему… так я… я не знаю,
что тебе
при всех скажу.
— Нет, вы это знаете лучше многих! — проговорил Подозеров, дружески сжав руку майора. — Я не могу представить себе человека, который бы лучше вас умел доказать,
что хорошая натура всегда остается хорошею, во всякой среде и
при всяком учении.
Это Александре Ивановне не понравилось, тем более,
что вслед за тем как погас свет, в спаленке послышался тихий шорох и
при слабом свете луны, сквозь опущенную штору, было заметно какое-то непокойное движение Веры вдоль стены под портретом ее матери.
Пока я жива, пускай говорят и думают обо мне
что хотят, но память моя… она должна быть чиста от тех пятен, которые кладут на нее и которых я не хочу и не могу снять
при жизни.
Иосаф Висленев был взят и в бумагах его был отыскан дерзостнейший план, за который автора, по справедливости, можно было бы посадить, если не в сумасшедший, то в смирительный дом, но,
что всего хуже,
при этом плане был длинный список лиц, имевших неосторожность доверяться моему легкомысленному жениху.
Я опытом убеждена и свидетельствую,
что человек, раз твердо и непреклонно решившийся восторжествовать над своею земною природой и ее слабостями, получает неожиданную помощь оттуда, откуда он ждал ее, и помощь эта бывает велика и могуча, и
при ней душа крепнет и закаляется до того,
что ей уже нет страхов и смятений.
— О, Боже мой! — воскликнула
при этом виде Синтянина и, растворив с размаху окно, закричала: —
Что сделалось… несчастие?
Синтянина была в большом затруднении, и затруднение ее с каждой минутой все возрастало, потому
что с каждою минутой опасность увеличивалась разом в нескольких местах, где она хотела бы быть и куда влек ее прямой долг, но Форова была бездыханна, и
при ее кипучей душе и незнающих удержу нервах, ей грозила большая опасность.
«Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! — думал он. — Какая каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел убить человека
при двух свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться.
Чем я докажу,
что он убил его как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев скажет,
что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
И затем Глафира Васильевна, не касаясь никаких воспоминаний о том,
что было в покинутом захолустье, не особенно сухим, но серьезным и деловым тоном заговорила с Гордановым о том,
что он должен совершить в Петербурге в качестве ее агента
при ее муже.
При этом рассказе Ларису, конечно, нельзя было бы упрекнуть в особенной откровенности, — нет, она многое утаивала и совсем скрыла подробности поцелуя, данного ею Павлу Николаевичу на окне своей спальни; но
чем не откровеннее она была по отношению к себе, тем резче и бесповоднее выходила наглость Горданова, а Подозеров был склонен верить на этот счет очень многому, и он, действительно, верил всему,
что ему говорила Лариса.
После этих слов Форов незлобиво простился и ушел, а через десять дней отец Евангел, в небольшой деревенской церкви, сочетал нерушимыми узами Подозерова и Ларису. Свадьба эта, которую майорша называла «маланьиной свадьбой», совершилась тихо,
при одних свидетелях, после
чего у молодых был скромный ужин для близких людей. Веселья не было никакого, напротив, все вышло, по мнению Форовой, «не по-людски».
Но
при всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей унижения ни в какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна была, однако, очень горда. Не любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и боже сохрани, чтобы кто-нибудь попытался третировать ее ниже того, как она сама себя ставила: она отделывала за такие вещи так,
что человек этого потом во всю жизнь не позабывал.
Во все время службы майора в полку она не без труда достигла только одного, чтобы майор не гасил на ночь лампады, которую она, на свои трудовые деньги, теплила пред образом, а днем не закуривал от этой лампады своих растрепанных толстых папирос; но удержать его от богохульных выходок в разговорах она не могла, и радовалась лишь тому,
что он подобных выходок не дозволял себе
при солдатах,
при которых даже и крестился и целовал крест.
Майор еще раз повторил обещание прийти, и действительно пришел в назначенный вечер к Евангелу вместе с Катериной Астафьевной, которой майор ничего не рассказал о своих намерениях, и потому она была только удивлена, увидя,
что неверующий Филетер Иваныч,
при звоне к вечерне, прошел вместе с Евангелом в церковь и стал в алтаре.