Неточные совпадения
— Так это
я по-твоему дура? — спросила, напуская на себя строгость, Катерина Астафьевна.
— Чем же
я бестолковее вас, которые
мне и
по капле не открыли, что вы этого не знаете?
—
Я, кажется, немножко знаю его, — отвечал Подозеров. — Он помещик здешней губернии и наш сверстник
по университету…
Я его часто видел в доме некиих господ Фигуриных, где
я давал уроки, а теперь у него здесь есть дело с крестьянами о земле.
— То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым
я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним
по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
— Даже и в полном наряде, если белье по-твоему составляет для
меня полный наряд, — отвечал Горданов.
— Да; то есть тебе, самый влиятельный член
по крестьянским делам, некто Подозеров. Этого,
я думаю, ты уж совсем живо помнишь?
— Да;
по твоему же настоянию и сознался: ты же уговорил
меня, что надо беречь себя для дела, а не ссориться из-за женщин.
— Да, но все-таки,
я, конечно, уж, если за что на себя не сетую, так это за то, что исполнил кое-как свой долг
по отношению к сестре. Да и нечего о том разговаривать, что уже сделано и не может быть переделано.
— Ваш брат беспрестанно огорчает
меня своею неаккуратностию и нынче снова поставил
меня в затруднение.
По его милости
я являюсь к вам, не имея чести быть вам никем представленным, и должен сам рекомендовать себя.
Я отдаю справедливость, что все это очень ловко со стороны господ мужчин, но совещусь сказать, что все это сделано для женской пользы
по великодушию.
— Вы неисправимы, — промолвила генеральша и добавила, —
я рада бы с вами много говорить, да Вера нездорова; но одно вам скажу: по-моему, этот Горданов точно рефлектор, он все отражал и все соединял в фокусе, но что же он нам сказал?
— Н… н… не столько богат, как тороват, он далеко пойдет. Это человек как раз
по времени,
по сезону.
Меня, признаюсь, очень интересует, как он здесь, понравится ли?
«Сестра не спит еще, — подумал Висленев. — Бедняжка!.. Славная она, кажется, девушка… только никакого в ней направления нет… а вправду, черт возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила,
я думаю, нужнее. Это так и было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление…
мне,
по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила, это нечто твердое, верное, само себя берегущее и само за себя ответствуюшее, а направление… это: день мой — век мой.
Он давал
мне взаймы… но разве мое нынешнее положение при нем не то же самое, что положение немца, которого Блонден носил за плечами, ходя
по канату?
Куда
я его бросил! — шептал он, дрожа и блуждая взором
по темной комнате.
— Если ты думал, что
я тебя выписывала сюда
по сердечным делам, то ты очень ошибался.
Я, cher ami, [дорогой друг (франц.).] стара для этих дел —
мне скоро двадцать восемь лет, да и потом, если б уж лукавый попутал, то как бы нибудь и без вас обошлась.
— Ты похож на мальчишку, которого высекут и потом еще велят ему целовать розгу, но оставь мою руку и слушай. Благодарю тебя, что ты приехал
по моему письму: У
меня есть за тобою долг, и
мне теперь понадобился платеж…
Но
я и на такие курбеты была неспособна: сидеть с вашими стрижеными, грязношеими барышнями и слушать их бесконечные сказки «про белого бычка», Да склонять от безделья слово «труд»,
мне наскучило; ходить
по вашим газетным редакциям и не выручать тяжелою работой на башмаки
я считала глупым, и в том не каюсь…
Это было с твоей стороны чрезвычайно пошло, потому что должен же ты был понимать, что
я не могла же не быть женой своего мужа, с которым
я только что обвенчалась; но…
я была еще глупее тебя:
мне это казалось увлекательным…
я любила видеть, как ты
меня ревнуешь, как ты, снявши с себя голову, плачешь
по своим волосам.
Глупая кузина моя, эта злая и пошлая Алина, которую ты во имя «принципа»: женской свободы с таким мастерством женил на дурачке Висленеве,
по совету ваших дур, вообразила, что
я глупа, как все они, и изменила им… выдала их!..
— Ну да;
я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб было… Необходимо, чтобы твое положение било на эффект, понимаешь ты: это
мне нужно! План мой таков, что… общего плана нет. В общем плане только одно: что мы оба с тобой хотим быть богаты. Не правда ли?
— Смотри, — она стала загибать один
по одному пальцы на левой руке, — генерал Синтянин предатель, но его опасаться особенно нечего; жена его — это женщина умная и характера стального; майор Форов — честность, и жена его тоже; но майора надо беречься; он бывает дурацки прям и болтлив; Лариса Висленева…
я уже сказала, что если б
я была мужчина, то
я в нее бы только и влюбилась; затем Подозеров…
— О-о! голос нежен и ласков, — радостно заметил Висленев. — Нет, да ведь мало мудреного, что она и в самом деле, пожалуй, ничего и не поняла… Пришли, дружок, девушку дать
мне умыться! — воскликнул он громко и, засвистав, смело зашлепал туфлями
по полу.
—
Я лежу и никак не засну, все Бог знает что идет в голову, как вдруг она, не касаясь ногами пола, влетает в мою спальню: вся бледная, вся в белом, глаза горят, в обеих руках
по зажженной свече из канделябра, бросилась к окну, открыла занавеску и вдруг…
Теперь, там, на поле,
я вижу траву гулявицу от судорог; на холмике вон Божье деревцо; вон львиноуст от трепетанья сердца; дягиль, лютик, целебная и смрадная трава омег; вон курослеп, от укушения бешеным животным; а там
по потовинам луга растет ручейный гравилат от кровотоока; авран и многолетний крин, восстановляющий бессилие; медвежье ухо от перхоты; хрупкая ива, в которой купают золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лен, козлобород…
—
Я здесь, душка, не
по найму,
я тут замужем.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь на
мне и дайте
мне свободу», — князь не задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже само
по себе нечто значило, но если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость, с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать с князя обязательство на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за то, чтобы жить, не марая его имени», то, конечно, надо сказать, что княгиня устроилась недурно.
— Оттого, что
я оставил его два года тому назад с кассой ссуд в полтораста рублей, из которых он давал
по три целковых Висленеву под пальто, да давал под ваши схимонашеские ряски.
— Да, подобные вам добрые люди перевоспитали, полно и
мне быть дурой, и
я поняла, что, с волками живучи, надо и выть по-волчьи.
Висленев, грызя сухарь, распечатал конверт и прочел: «Примите к сведению, еще одна подлость: Костька Оболдуев, при всем своем либерализме, он женился на Форофонтьевой и взял за нею в приданое восемьдесят тысяч. Пишу вам об этом со слов Роговцова, который заходил ко
мне ночью нарочно
по этому делу. Утром иду требовать взнос на общее дело и бедным полякам. Завтра поговорим. Анна Скокова».
— Очень может быть,
я даже и сама уверена, что надувают, но
по крайней мере так говорят, и потому надо этому помогать, а к тому же есть другая новость: возвратился Горданов и он теперь здесь и кается.
— Вот какой бон-тон: «что вам угодно?» А
мне ничего от вас, сударь мой, не угодно, — продолжал он, кряхтя, смеясь и щурясь, —
я так, совсем так… осведомиться, все ли в добром здоровьи мой сосед
по имению, Иосаф Платоныч Висленев, и более ничего.
— Чего «вот», право, клянусь Патриком, женят, а
мне вас жалко… каков ни есть, все сосед
по имению, вместе чай пьем!
— А ничего это, что
я говорил при этом лоботрясе? — спросил он у Висленева, когда тот провожал его
по коридору.
—
Я тебя не учу, — говорил он Висленеву, — и ты потому, пожалуйста, не обижайся;
я знаю, что у тебя есть свой талант, но у
меня есть своя опытность, и
я по опыту тебе говорю: здесь посоли, а здесь посахари.
—
Я этого даже никогда и не слыхал, чтобы
по произволу перемещали жир с одной части тела на другую, — отвечал Висленев.
— Вы
меня спрашиваете так, как будто
я должен заключить из ваших слов, что без дела
мне не следовало и посещать вас, — отвечал Горданов, в котором шевельнулась дворянская гордость пред этим ломаньем жидка, отец которого,
по достоверным сведениям, продавал в Одессе янтарные мундштуки.
— А вы правы,
я зашел к вам не для пустого времяпрепровождения, а
по делу.
—
Я был в этом уверен: времени
по пустякам и без того препровождено очень много.
— О, разумеется!
Я знаю, что вы человек умный, но только позвольте вам по-старому, по-дружески сказать, что ведь никто и не делает так легкомысленно самых опрометчивых глупостей, как умные люди.
—
Я знаю, и
мне для
меня от вас пока ничего не нужно. Но план мой верен: вы знаете, что
я служил в западном крае и, кажется, служил не дурно:
я получал больше двух тысяч содержания, чего с
меня, одинокого человека, было, конечно, весьма довольно; ужиться
я по моему характеру могу решительно со всяким начальством, каких бы воззрений и систем оно ни держалось.
—
Я ведь служу
по найму, — у
меня нет прав на коронную службу.
— Надеюсь, что
я вас понял. Теперь идем далее: дорогая вам женщина не обладает средствами Глафиры Акатовой, чтобы сделаться госпожой Бодростиной; да вам это и не нужно: вас дела связывают неразлучно и должны удерживать неразлучно навсегда, или
по крайней мере очень надолго.
Я не знаю ваших условий, но
я так думаю.
— Вот видите: стало быть, не все идет по-старому, как вы желали
мне давеча доказать… Вы доведены обстоятельствами до готовности пожертвовать на это дело десятью тысячами.
— Пожалуйста, будьте покойны: будемте говорить о цене, а товар
я вам сдам честно. Десять тысяч рублей за мужа, молодого, благовоспитанного, честного, глупого, либерального и такого покладистого, что из него хоть веревки вей, это,
по чести сказать, не дорого. Берете вы или нет? Дешевле
я не уступлю, а вы другого такого не найдете.
— Нет; с вами,
я вижу, надо торговаться по-жидовски, а это не в моей натуре:
я лишнего не запрашивал и еще сразу вам пятьсот рублей уступил.
— Да что ж по-жидовски…
я вам тоже, если хотите, триста рублей набавлю… если…
— Когда наступит время расчета, — продолжал Горданов, —
я у вас наличных денег не потребую; а вы, почтенный Тихон Ларионович, дадите
мне только записку, что
мною у вас куплены такие-то и такие-то бумаги, на сумму девяти тысяч рублей, и сделайте
меня негласным компанионом
по вашей ссудной кассе, на соответственную моему капиталу часть, и затем мы станем работать сообща.
— Ничего не понимаете, — уронил небрежно Горданов и продолжал, — прочитанное
мною вам здесь сочинение написано
по тем бумагам и есть такое свидетельство, с которым автору не усидеть не только в столице, но и в Европейской России.
— Ну и очень рад, что угодил
по вкусу. Рукописание его у
меня,
я не понес его к вам в подлиннике для того…
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.