Неточные совпадения
Мать Александры Ивановны, в свою очередь, пробовала допрашивать дочь,
за что она порой недовольна на Висленева, но Саша обыкновенно кротко
отвечала...
— А еще бы! —
отвечала живо Форова. — Почем ты знаешь… может быть, она приставлена к Вере
за молитвы покойной Флорушки.
— «Золотой лягушки», —
отвечал Форов, играя своим ценным брелоком. — Глафире Васильевне охота шутить и дарить мне золото, а я философ и беру сей презренный металл в каком угодно виде, и особенно доволен, получая кусочек золота в виде этого невинного создания, напоминающего мне поколение людей, которых я очень любил и с которыми навсегда желаю сохранить нравственное единение. Но жениться на Бодростиной… ни
за что на свете!
— А уж, разумеется, не умна, когда
за меня замуж пошла, —
отвечал Форов. — Вот Бодростина умна, так она в золотом терему живет, а ты под соломкою.
Форов, жена его, Подозеров и Синтянина, — все четверо теперь сидели рядом на скамейке и,
за исключением майора, который снова читал, все, не сводя глаз, смотрели на встречу брата с сестрой. Катерина Астафьевна держала в своей руке стынущую руку генеральши и постоянно ее пожимала, Синтянина это чувствовала и раза два
отвечала легким благодарным пожатием.
— Ни
за крупное, ни
за дробное, а
за законное, —
отвечал Подозеров.
За столом говорил только Висленев, и говорил с одним генералом о делах, о правительстве, о министрах. Вмешиваться в этот разговор охотников не было. Висленев попробовал было подтрунить над материализмом дяди, но тот отмолчался, тронул он было теткину религиозность, посмеявшись, что она не ест раков, боясь греха, но Катерина Астафьевна спокойно
ответила...
— Э, полно, пожалуйста, —
отвечала Форова, энергически поправляя рукой свои седые волосы, выбившиеся у нее из-под шляпки. — Я теперь на много лет совсем спокойна
за всех хороших женщин в мире: теперь, кроме дуры, ни с кем ничего не случится. Увлекаться уж некем и нечем.
— Ничуть не бывало, —
отвечали ей, — он только борется
за существование.
— Благодарю вас покорно
за добрый совет; я пока еще не доносчица, —
отвечала Ванскок.
— На этот счет будьте покойны, —
отвечал Горданов, окинув взглядом свою собеседницу, — во-первых, субъект, о котором идет речь, ничего не заметит; во-вторых, это не его дело; в-третьих, он женский эмансипатор и
за стесняющее вас положение не постоит; а в-четвертых, — и это самое главное, — тот способ, которым я вам его передам, устраняет всякие рассуждения с его стороны и не допускает ни малейшего его произвола.
— Ладно, поторгуемся, —
отвечал Горданов, выходя
за двери.
— И это вас удовлетворит? Извольте. Прошу вас
ответить мне: сколько денег должно заплатить
за проезд из Петербурга в Москву в вагоне второго класса?
— Лариса ведь не счастливее вас; если вы хотите бежать куда глаза глядят, то она тоже бежит невесть куда, и вы
за это
отвечаете.
— А вот теперь уж скоро: я
за ним схожу и приведу его, —
отвечала мать и вслед
за тем умерла.
«Что это, — говорит, —
за невнимание, что вы даже язык не попросили меня вам показать?» А Спиридонов
отвечает: «что же мне ваш язык смотреть?
— Да как, —
отвечает, — бросить-то? А не равно как хороший человек поднимет,
за что он тогда будет
за меня мучиться.
— Нимало, —
отвечала Лариса, но голос ее обличал сильное беспокойство; она жалась всем телом, высматривая какой-нибудь выход из-за устроенной ей баррикады.
— Боюсь в обморок упасть, —
ответила шутя Глафира, чувствуя, что Висленев робко и нерешительно берет ее
за талию и поддерживает. — «Держи ж меня, я вырваться не смею!» — добавила она, смеясь, известный стих из Дон-Жуана.
Лариса села против нее
за стол и заговорила о незначительных посторонних предметах. Форова не
отвечала.
— Нет; не подаю вам и руки на прощанье, —
отвечала Синтянина, принимая свою руку от руки Висленева и пряча ее себе
за спину.
— А что такое? —
отвечал, оглядываясь, Горданов. — Что
за вопрос? а? что тебе кажется в моем платье?
— Ведь
за тобою же дело. Скажи, и давно бы все прикончили, —
ответил Горданов.
— Прямо, прямо из острога, —
отвечал майор, усаживаясь рядом с Синтяниной на диване и принимаясь
за сооружение себе своей обычной толстой папиросы.
— Мне тяжко…
за себя…
за вас… мне жаль… прошедшего, —
отвечала, не поднимая головы, Лариса.
— Неужели? —
отвечал веселый священник. — Что ж, это прекрасно: это значит, мы честные люди, да!.. а жены у нас с вами еще лучше нас самих. Я вам вот сейчас и покажу мою жену: она гораздо лучше меня. Паинька! Паинька! Паинька! — закричал отец Евангел, удерживая
за руку майора и засматривая в дверь соседнего покоя.
— Ну,
за это вы умник, и я не жалею, что мы познакомились, —
отвечала ему весело попадья, с радостью подавая свою руку.
— Но отпущаются тебе все грехи твои, чадо, —
отвечал добродушный Евангел, кладя ей на оба плеча свои руки, которые Катерина Астафьевна схватила так же внезапно, как
за минуту пред сим руки дам, и так же горячо их поцеловала.
— Мой долг будет красен платежом, —
отвечал ему с презрением Горданов, — а вы вот скажите мне: что
за слухи ходят о Бодростинских бланках и векселях?
— Боже мой! ma chère, [Моя дорогая (франц.).] сюда идет мужчина! Но служанка, выглянув из-за двери, которую хотела запереть, тотчас же отменила это намерение и
отвечала...
— Нет, пробегите их гораздо лучше там, —
отвечала из-за драпировки Глафира.
— Ни
за что этого не будет, —
отвечал со вздохом Висленев.
— Можете говорить, что вам угодно, а всякий борется
за существование, как он умеет, —
отвечал, обижаясь, Жозеф. — Я
за границей, при иностранных законах о праве женщины не трусил, и никогда бы не струсил, и не побоялся моей жены, будь я ей хоть даже вдесятеро более должен, но когда мы въезжаем в Россию, где на стороне женщин законы, тут… я, как мужчина, обязан сберечь свою свободу от жениной власти; да-с, я это обязан!
— Нет-с; их тоже нет, —
отвечал другой лакей, схватил из-за шкафа половую щетку и побежал
за первым.
Генерал ни слова не
ответил и продолжал молча читать и подписывать одну
за другою бумаги.
Бог его знает: не ручаюсь, может быть его
за границей обыграли, или просто обобрали, что было вовсе и не трудно, так как он вообще давно очень плохо
за себя
отвечает; но как бы там ни было, а в конце концов я его встретила
за границей почти полупомешанного: это было в маленьком городишке, в Саксонии.
— Пестрое, —
ответила Глафира, — и потому самое опасное,
за него нельзя
отвечать ни одну минуту: дорогой он чуть не бросился под вагон; в Берлине ему вздумалось выкраситься, и вот вы увидите, на что он похож; вчера он ехал в Петербурге на козлах, в шутовском колпаке; потом чуть не залился в ванной; теперь сидит запертый в комнате Генриха.
Событие было самое неприятное, страшно поразившее Бодростина, тронувшее, впрочем, и Глафиру; однако тронувшее не особенно сильно, потому что Глафира, узнав о том, где были молодые господа прежде трагического конца своей гулянки, отнеслась к этому с крайним осуждением. Висленев же был более смущен, чем поражен: он не мог никак понять, как это все случилось, и, проснувшись на другое утро, прежде всего обратился
за разъяснениями к Горданову, но тот ему
отвечал только...
— Мой милый друг, —
отвечал Подозеров, — я тебя не понимаю, ты видишь, я постоянно занят и живу, никого не видя, один в деревне…
За что же ты хочешь лишить меня старых друзей?
— О, я бы дорого
за это дал, —
отвечал Горданов.
Бодростина на это не
ответила, но Синтянина не сконфузилась и послала ей другое письмо, что было потребностью и для самой генеральши, так как ее тревога
за Ларису усилилась до такой степени, что она не могла спать и не умела ни одной строки написать об этом Форовой в Петербург.
— Да, когда я сказал ей, что вы меня зовете и что не лучше ли позвать вас к ней, она
отвечала: «пожалуй», — и вслед
за тем Форов рассказал, что Лариса приехала вечером, выбрала себе эту гадкую гостиницу сама, прислала
за ним полового и просила его немедленно же, сегодня вечером, известить о ее приезде брата или Горданова.
Александра Ивановна увидала их только
за столом и не могла перестать удивляться, что ни Ворошилов вовсе не похож на помещика, а весь типичный петербургский чиновник старинного закала, ни Перушкин не
отвечает приданной ему землемерской профессии, а имеет все приемы и замашки столичного мещанина из разряда занимающихся хождением по делам.
— Спрячь и отдай ей, —
ответил, не принимая бумаги, Михаил Андреевич, сидевший с заправленною
за галстух салфеткой, чтобы не было видно его вином облитой рубашки.
—
За мостом стоят, огня ждут, —
отвечали положайники.
— Где спать! —
отвечала, шагая
за ним, шапка.
Он не знал, чему бы приписать эту странность, и, похаживая вокруг стола,
за которым закусывали, едва одолевал свою лень, чтобы восстановить в сознании настоящее значение событий; но едва лишь он одолевал это, как его тотчас отягощало недоумение: почему все следующее
за убийством Бодростина не только совсем не
отвечает его плану, но даже резко ему противоречит?
Но когда ему сказали, что он ошибается и что вдовы Бодростиной более уже не существует, потому что она на десятый день после смерти Михаила Андреевича вышла замуж
за Ропшина, а Горданов умер, то Висленев, нимало этим не смутясь,
отвечал...
— Здравствуйте-с, здравствуйте! —
отвечал он на радостные приветствия хозяйки и сейчас же, поцеловав ее руку, обратился к Подозерову. — Ну что же это
за протоканальи такие у вас архитекторы-то? А?