Неточные совпадения
—
Ну и
что же
такое? — отвечал майор.
—
Ну и
что же
такое? я же в прибыли: я, значит, начитываюсь и умнею, а вы выбалтываетесь.
—
Ну, а бодростинская золотая лягушка-то
что же вам
такое милое напоминает? — дружески подшучивая над майором, спросил Подозеров.
—
Ну, вот уж и побил! ничего подобного не было, но он заставил меня сознаться,
что я не имею права поднимать
такого тоста.
—
Ну полно врать: помнишь! Прекрасно ты все помнишь! Еще по твоему же совету… ты же сказал,
что ты понимаешь одну только
такую дуэль, по которой противник будет наверняка убит.
Что, не твои это слова?
—
Ну полно, брат Жозеф, я ведь давно читаю тебя насквозь. А ты скажи,
что это у вас, родовое,
что ли? И сестра твоя
такая?
—
Ну так постой же, знаешь еще
что? Сестра хотела позвать Бодростину.
—
Ну, помнишь, ведь я обещал тебе,
что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара,
так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне
так не везет,
что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с выгодами, то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
—
Ну, да я испугался и сам! — заговорил, оправляясь, Висленев. — Они подняли здесь
такой содом,
что мертвый бы впал в ужас.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне, подумал: «
Ну, черт возьми совсем! Хорошо,
что это еще
так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает,
что это мой нож?.. Да и если я не буду спать, то я на заре пойду и отыщу его…»
—
Ну да! А это ложь. На самом деле я
так же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и есть твой долг, который ты должен мне заплатить, и тогда будет мне хорошо, а тебе в особенности… Надеюсь,
что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
—
Ну, фантазия, — потешь мою фантазию. Ты
так хороша,
так безукоризненно хороша, все,
что тобою сделано, все,
что принадлежит тебе,
так изящно,
что я даже горжусь, принадлежа тебе в качестве брата. Малаша! — обратился он к девочке, проходившей в эту минуту чрез комнату, — принесите мне сюда барышнино зеленое платье.
—
Ну, Бог с тобой!.. А как же это?.. — заговорил он, не зная
что спросить. — Да!.. Зачем же они поехали в
такую пору?
«
Так вот это кто: это была тетушка!..
Ну, слава Богу! Испугаю же ее за то,
что она меня напугала».
— Да вы с критикой согласны?
Ну а ее-то у него и нет. Какая же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика,
так ведь guod licet bovi, non licet Jovi,
что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру. Нет, вы Ламене почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
—
Ну вздор, ничего, хороший молодец из воды должен сух выходить. Вот приедем к жене, она задаст тебе
такого эрфиксу,
что ты высохнешь и зарок дашь с приезда по полям не разгуливать, прежде
чем друзей навестишь.
—
Ну что же это
такое, например, по-вашему?
—
Ну,
так что же
такое? Людей набрать не трудно всяких, и граверов, и химиков.
— Слава богу; а то я что-то читал дурацкое-предурацкое: роман, где какой-то компрометированный герой школу в бане заводит и потом его за то вся деревня будто столь возлюбила,
что хочет за него «целому миру рожу расквасить» —
так и думал: уж это не Ясафушка ли наш сочинял?
Ну а он
что же
такое пишет?
— Да, разъясняет значение фактов;
ну это не по нем.
Что ж, платят,
что ли, ему не ладно,
что он
так раскован?
—
Ну,
так я вам скажу,
что я вам удивляюсь,
что вы мне это говорите, я никогда себя не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и на княжеских любовницах жениться не способен.
—
Ну да, обрадовались уже,
что суд у них есть,
так и валят, и комар, и муха.
— Да, и рассорилась, и
что же
такое что рассорилась? И она не велика персона, чтоб я ее боялась, да и с меня от ее слов позолота не слиняла: мы свои люди, родные, побранились да и только. Она меня выгнала из дома,
ну и прекрасно: на
что дура-тетка в доме, когда новые друзья есть?
—
Ну, и
что же с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж это
такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
—
Ну,
так я вам скажу: потому
что она любит Ларису.
—
Ну так я повторяю вам и даже ручаюсь,
что здесь возможна большая ошибка, и во всем том,
что случилось, виноваты вы, и вы же виноваты будете, если вперед случится что-нибудь нежеланное. Вы
что ей ответили при этом разговоре?
— Черт знает,
что она ответит? — думал. — А
ну, как расхохочется?.. Вишь она стала какая находчивая и острая! Да и не вижу я ее почти совсем, а если говорить когда приходится,
так все о пустяках… Точно чужие совсем…
—
Ну,
так и поди же ты к черту со своим дознанием! Ты готов сказать,
что твоей сестре кто-нибудь делает ночные визиты.
—
Ну так я тебя уверяю,
что всего девятьсот, у меня каждый грош записан, и вот тебе расписка.
—
Ну да, а ты думал… Но
что это
такое? On frappe! [Стучат! (франц.)]
— Да, конечно, вы должны делать все,
что я хочу! Иначе за
что же, за
что я могу вам позволять надеяться на какое-нибудь мое внимание?
Ну сами скажите: за
что?
что такое вы могли бы мне дать,
чего сторицей не дал бы мне всякий другой? Вы сказали: «каприз».
Так знайте,
что и то,
что я с вами здесь говорю, тоже каприз, и его сейчас не будет.
—
Ну, да! вот
так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные Гордашке, этим пользуются. А ты у меня, Сойга Петровна! — воскликнула майорша, вдруг подскочив к Ларисе и застучав пальцем по своей ладони, — ты себе смотри и на ус намотай,
что если ты еще где-нибудь с этим Гордашкой увидишься или позволишь ему к себе подойти и станешь отвечать ему…
так я… я не знаю,
что тебе при всех скажу.
— Да, значит, ты не говорил.
Ну и прекрасно,
так и показывай,
что она тебе все равно,
что ничего, да и только. Саша! — обратилась она к Синтяниной, — вели нам запречь твою карафашку! Или уж нам ее запрягли?
—
Ну и прекрасно,
что лучше, но этого, однако, нельзя
так оставить; ты больна. И с этим он направился к двери, чтобы позвонить слуге и послать за доктором, но Глафира, заметив его намерение, остановила его.
—
Ну вот подите же: не спала да и только! Верно оттого,
что вы были моим
таким близким соседом.
— Да; я именно с этим пришла, — отвечал ей немножко грубоватый, но искренний голос Форовой, — я давно жду и не дождусь этой благословенной минутки, когда он придет в
такой разум, чтоб я могла сказать ему: «прости меня, голубчик Андрюша, я была виновата пред тобою, сама хотела, чтобы ты женился на моей племяннице,
ну а теперь каюсь тебе в этом и сама тебя прошу: брось ее, потому
что Лариса не стоит путного человека».
—
Ну, в
таком случае мне остается только порадоваться,
что мы с тобой сошлись на его крыльце,
что он спит и
что ты не можешь исполнить своего намерения.
—
Ну и
что же
такое, если и просьбы? Она, значит, умная барышня и политичная; устраивается как может.
—
Ну,
так что ж, развестись
что ли хочешь, если я
такой подлый?
— Нет, я не сумасшедшая, а я знаю, о
чем я сокрушаюсь. Я сокрушаюсь о том,
что вас много,
что во всяком поганом городишке дома одного не осталось, куда бы
такой короткобрюхий сверчок, вроде тебя, с рацеями не бегал, да не чирикал бы из-за печки с малыми детями! — напирала майорша на Филетера Ивановича, встав со своего ложа. —
Ну, куда ты собрался! — и майорша сама подала мужу его фуражку, которую майор нетерпеливо вырвал из ее рук и ушел, громко хлопнув дверью.
—
Ну вот: нашли
что отбивать: — француженку!
Что она
такое значит?
— Понимаю вас, понимаю, — успокоил ее Горданов. — Но, вероятно, еще не скоро?..
Ну,
так мы вот
что…
Что у вас есть залог его любви — это даже прекрасно, но сам он здесь теперь не у места и делу мешает: он вас тоже верно ревнует?
— Ну-с, не убивайтесь, — утешал ее Горданов, — положитесь на меня. Я
так устрою,
что вам никакого труда не будет стоить приласкать старичка.
Что в самом деле: он ведь тоже
что дитя…
чем тут терзаться-то?
— Да,
ну это, может быть, мой промах, но
что делать, надо поступать
так, как позволяют обстоятельства.
—
Ну да, — произнес Висленев сквозь зубы, кладя на стол бумажку, — да, все это прекрасно, и на это нельзя возражать, но только скажите, до
чего мы дойдем, наконец,
таким образом?
«Надо доделывать, — опять шептало ей ее соображение, —
ну, пусть
так;
ну, пусть надо: допустим даже,
что все это удастся и благополучно сойдет с рук;
ну,
что же тогда далее?
Чем жить?.. Умом? Господи, но ведь не в акушерки же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и сердцем… Стало быть, надо жить сердцем?»
— Боже мой! боже!
ну день,
ну…
ну что же это
такое: сто тысяч требовать за дитя, которое сама же она просила меня передать акушерке? Где я возьму ей сто тысяч и притом к завтрашнему дню? А между тем она завтра подаст просьбу… уголовный суд, скамья подсудимых, улики прислуги и… Сибирь, Сибирь и… в эту-то пору жена!
— Ну-с, — продолжал генерал, —
так чем же я тут могу вам помочь?
— Нет, за
что же-с? За
что же? — жалостно вопиял он к Грегуару, —
ну, скажите, бога ради,
ну кто же в свою жизнь был богу не грешен, царю не виноват?
Ну, она очень хорошенькая женщинка, даже милая женщинка, с талантами, с лоском,
ну, я бывал, но помилуйте, чтобы подвести меня под
такую глупую штуку, как покража ребенка…
Ну, зачем мне было его сбывать?