Неточные совпадения
—
То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли
все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он
за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу
тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
— Очень тебе благодарен хоть
за это. Я нимало не сожалею о
том, что я отдал сестре, но только я охотно сбежал бы со света от
всех моих дел.
— Нет-с, извините меня, — возразил Филетер Иванович, — вы, я вижу, стародум, стоите
за старь,
за то, что древле было
все лучше и дешевле.
—
То есть, что же именно? Я ведь уже
все это позабыл, сколько
за все платилось.
— Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь
за все втрое, а берешь
то же самое, что и сто лет
тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь, как им самим это не совестно жить
за старую цену, и если они этого не понимают,
то я дам им это почувствовать.
Конец спустившегося одеяла задел
за лежавший на полу колокольчик, и
тот, медленно дребезжа о края язычком, покатился по полу. Вот он описал полукруг и
все стихло, и снова нигде ни дыхания, ни звука, и только слышно Висленеву, как крепко ударяет сердце в его груди; он слегка разомкнул ресницы и видит — темно.
Висленев ушел к себе, заперся со
всех сторон и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож
за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?.. Да и если я не буду спать,
то я на заре пойду и отыщу его…»
Место это тонкость пана Холявского и ваше великодушие и принцип приспособили мне, обусловив дело
тем, что половина изо
всего, что
за меня будет выручено, должна поступить на «общее дело», а другая половина на «польское дело».
Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без
того всем известно; а она, благодаря тебе, выдала мою тайну — прислала мужу мои собственноручные письма к тебе, против которых мне, разумеется, говорить было нечего, а осталось или гордо удалиться, или… смириться и взяться
за неветшающее женское орудие —
за слезы и моления.
Во главе этих беспокойных староверов более
всех надоедала Горданову приземистая молоденькая девушка, Анна Александровна Скокова, особа ограниченная, тупая, рьяная и до
того скорая, что в устах ее изо
всего ее имени, отчества и фамилии, когда она их произносила, по скорости, выходило только Ванскок, отчего ее, в видах сокращения переписки, никогда ее собственным именем и не звали, а величали ее в глаза Ванскоком, а
за глаза или «Тромбовкой» или «Помадною банкой», с которыми она имела некоторое сходство по наружному виду и крепкому сложению.
Наконец дошло до
того, что сама Алина Фигурина, недавно яростно мстившая Бодростиной
за ее замужество пересылкой ее мужу писем Глафиры к Горданову, уже относилась к браку Пасиянсовой с возмущавшим Ванскок равнодушием. Это был просто омут, раж, умопомрачение. Даже белокурая, голубоглазая Геба коммун, Данка Бурдымовская, тоже объявилась замужем, и
все это опять неожиданно, и
все это опять нечаянно, негаданно и недуманно.
— Да;
то поляки и жиды, они уже так к этому приучены целесообразным воспитанием: они возьмутся
за дело, так одним делом тогда и занимаются, и не спорят, как вы, что честно и что бесчестно, да и они попадаются, а вы рыхлятина, вы на
всем переспоритесь и перессоритесь, да и потом
все это вздор, который годен только в малом хозяйстве.
— Слава богу; а
то я что-то читал дурацкое-предурацкое: роман, где какой-то компрометированный герой школу в бане заводит и потом его
за то вся деревня будто столь возлюбила, что хочет
за него «целому миру рожу расквасить» — так и думал: уж это не Ясафушка ли наш сочинял? Ну а он что же такое пишет?
Он знал, что верны одни лишь прямые ходы и что их только можно повторять, а
все фокусное действует только до
тех пор, пока оно не разоблачено, и этот демон шептал Павлу Николаевичу, что тут ничто не может длиться долго, что
весь фейерверк скоро вспыхнет и зачадит, а потому надо быстро сделать ловкий курбет, пока еще держатся остатки старых привычек к кучности и «свежие раны» дают тень,
за которою можно пред одними передернуть карты, а другим зажать рот.
Принципы растеряны, враги гораздо ревностнее стоят
за то,
за что хотели ратовать их друзья; земельный надел народа, равноправие
всех и каждого пред лицом закона, свобода совести и слова, —
все это уже отстаивают враги, и спорить приходится разве только «о бревне, упавшем и никого не убившем», а между
тем враги нужны, и притом не
те враги, которые действительно враждебны честным стремлениям к равноправию и свободе, а они, какие-то неведомые мифические враги, преступлений которых нигде нет, и которые просто называются они.
Висленев назвал своего «соседа по имению», Феоктиста Меридианова, который пришел в своих кимрских туфлях и
все терпеливо прослушал, и потом, по своему обыкновению, подражая простонародному говору, сказал, что как
все это не при нем писано,
то он не хочет и лезть с суконным рылом в калачный ряд, чтобы судить о такой политичной материи, а думает лишь только одно, что в старину
за это
Проговорив это
тем же ровным, невозмутимым, но возмущающим голосом, которым непременно научаются говорить
все разбогатевшие евреи, Кишенский отвернулся к драпировке,
за которою могла помещаться кровать, и хлопнул два раза в ладоши.
— Мои планы
все тем и хороши, — сказал Горданов, — что
все они просты и всегда удобоисполнимы. Но идем далее, для вас еще в моем предложении заключается
та огромная выгода, что денег, которые вы мне заплатите
за моего человека, вы из вашей кассы не вынете, а, напротив, еще приобретете себе компаниона с деньгами же и с головой.
Работа его
за всеми этими заботами, очевидно, много страдала: он не мог уже вырабатывать и половины
того, что добывал, будучи холостым, а между
тем расходы его удесятерились.
Нет, ты, видно, богослов, да не однослов: ты когда-то совсем не
то говорил, когда я стоял
за самопожертвование, а ты принес свой поганый,
все перепортивший дарвинизм с его борьбой
за существование!
Выплеснутая на него вода сбегала теперь мелкими серебристыми каплями с его волос, с пальцев его дрожащих рук, с его платья, с его сомлевших колен: словно
все существо его плакало, и слезы его лились на пол
той самой комнаты, где
за два года пред этим он был продан как пария, как последний крепостной раскрепощенной России.
Ты думаешь, что меня тешит мой экипаж или сверканье подков моих рысаков? — нет; каждый стук этих подков отдается в моем сердце: я сам бы, черт их возьми, с большим удовольствием возил их на себе, этих рысаков, чтобы только не платить
за их корм и
за их ковку, но это нужно, понимаешь ты, Иосаф:
все это нужно для
того же, для
того, чтобы быть богачом, миллионером…
— Я и спешу; я тебе говорю, что я готов бы возить на самом себе по городу моих собственных лошадей, если бы мне
за это что-нибудь дали, чтобы я мог скорее довести мой капитал до
той относительно ничтожной цифры, с которою я дам верный, неотразимый удар моему почтенному отечеству, а потом… потом и
всему миру, ходящему под солнцем.
И
за то я
все вытерпел, и я буду один.
— И умнее, и рассудительнее; а уж
тот — вот гадина-то! И что у него
за улыбка
за подлая! Заметил ты или нет, как он смеется? В устах нет никакого движения: сейчас же хи-хи, и опять
все лицо смирно.
Ципри-Кипри послушалась и внесла Данкиному мужу
всю разницу, что равнялось
всему капиталу ее мужа, а теперь муж ее выгнал
за это вон, и когда Ципри-Кипри явилась к Данке,
то Данка тоже выгнала ее вон и отреклась, чтоб она с ней когда-нибудь о чем-нибудь подобном говорила.
Помилуй и сама посуди: жили мы
все вместе, были друзья-приятели; годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса будет
за Подозеровым, и
весь город об этом говорил, и вдруг ни с
того, ни с сего разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись.
— Конечно, конечно! Он «сказал», «она сказала», и
все на разговорах и кончили. Что такое в этих случаях значат слова? Слова, остроумно кем-то сказано, даны затем, чтобы скрывать
за ними
то, что мы думаем, и женские слова таковы бывают по преимуществу. Добейтесь чувства женщины, а не ее слов.
Взявшись
за это дело, Висленев сильно был им озабочен: он не хотел ударить себя лицом в грязь, а между
тем, по мере
того как день губернаторского бала приближался, Иосафа Платоновича
все более и более покидала решимость.
Он заключался в
том, чтоб уничтожить новое завещание, лишавшее ее полного наследования имений мужа, и затем не дать Бодростину времени оставить иного завещания, кроме
того, которым он в первую минуту старческого увлечения,
за обладание свежею красотой ловкой Глафиры, отдал ей
все.
Ропшин остолбенел, но потом быстро бросился к ней, но был остановлен тихим, таинственным «т-сс», между
тем как в
то же самое время правая рука ее схватила его
за руку, а белый мизинец левой руки во
всю свою длину лег на его испуганные уста.
В домике у них
всего было две квартиры, с которых с обеих выходило доходца в месяц рублей двенадцать, да и
то одна под эту пору пустовала, а
за другую Спиридонов месяца три уже не платил.
— Вот он и приехал в
ту пору в Москву и стал у Знаменосцевых на их пустую квартиру, которую они для него прибрали и обрядили, и начал он давать им деньги на стол и сам у них стал кушать, приглашая
всю их семью, и вдруг при этих обедах приглянулась ему Валентина; он взял да
за нее и посватался.
Я же, хотя тоже была против принципов Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это
все уже переменилось и
все наши, кроме Ванскок, выходят
за разных мужей замуж,
то я более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и вы ей это скажите; но писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла и знает мою руку,
то может не распечатать, а вы как служите,
то я пишу вам по роду вашей службы.
— Да, конечно, вы должны делать
все, что я хочу! Иначе
за что же,
за что я могу вам позволять надеяться на какое-нибудь мое внимание? Ну сами скажите:
за что? что такое вы могли бы мне дать, чего сторицей не дал бы мне всякий другой? Вы сказали: «каприз». Так знайте, что и
то, что я с вами здесь говорю, тоже каприз, и его сейчас не будет.
«
Все еще не везет, — размышлял он. — Вот думал здесь повезет, ан не везет. Не стар же еще я в самом деле! А? Конечно, не стар… Нет, это
все коммунки, коммунки проклятые делают: наболтаешься там со стрижеными, вот
за длинноволосых и взяться не умеешь! Надо вот что… надо повторить жизнь… Начну-ка я старинные романы читать, а
то в самом деле у меня такие манеры, что даже неловко».
Между
тем Катерина Астафьевна распорядилась закуской. Стол был накрыт в
той комнате, где в начале этой части романа сидела на полу Форова.
За этим покоем в отворенную дверь была видна другая очень маленькая комнатка, где над диваном, как раз пред дверью, висел задернутый густою драпировкой из кисеи портрет первой жены генерала, Флоры. Эта каютка была спальня генеральши и Веры, и более во
всем этом жилье никакого помещения не было.
— То-то еще хорошо ли это, я… этого, по правде вам сказать, и сам достоверно не знаю. Я, как настоящий нигилист, сам свои убеждения тоже, знаете… невысоко ставлю. Черт их знает: кажется, что-нибудь так, а… ведь
все оно может быть и иначе… Я, разумеется, в жизнь
за гробом не верю и в Бога не верю… но…
После этих слов, которые я поняла во
всей их безнатурности и цинизме, со мною произошло нечто странное: они возбудили во мне чувство… неодолимой гадливости, — человек этот точно отпал от моего сердца и уже более никогда к нему не приближался, хотя
тем не менее я бы все-таки пошла
за него замуж, потому что я его безмерно жалела.
Иосаф Висленев был взят и в бумагах его был отыскан дерзостнейший план,
за который автора, по справедливости, можно было бы посадить, если не в сумасшедший,
то в смирительный дом, но, что
всего хуже, при этом плане был длинный список лиц, имевших неосторожность доверяться моему легкомысленному жениху.
Луна уже блекла и синела, наступала предрассветная пора, был второй час
за полночь. Лампа на столе выгорела и стухла. Синтянина
все стояла на одном и
том же месте.
Этот восьмиверстный переезд на возу, который чуть волокла управляемая бабой крестьянская кляча, показался Форову
за большой путь. С седой головы майора обильно катились на его загорелое лицо капли пота и, смешиваясь с пылью, ползли по его щекам грязными потоками. Толстое, коренастое тело Форова давило на его согнутые колена, и ноги его ныли, руки отекали, а поясницу ломило и гнуло. Но
всего труднее было переносить пожилому майору
то, что совершалось в его голове.
Горданов вошел и тихо снял свое верхнее платье. Глафира взглянула на его прояснившееся лицо и в
ту же минуту поняла, что Павел Николаевич обдумал свое положение, взвесил
все pro и contra и решился не замечать ее первенства и господства, и она его
за это похвалила.
— Да, кажется, что так. Нет,
за меня не Евангел поручился, а целовальник Берко. Друг мой отец Евангел агитатор и сам под судом, а следовательно доверия не заслуживает. Другое дело жид Берко; он «честный еврей». Но
все дело не в
том, а что я такое вижу… тс!.. тс!.. тише.
Но при
всем своем прямодушии, незлобии и доброте, не находившей унижения ни в какой услуге ближнему, Катерина Астафьевна была, однако, очень горда. Не любя жеманства и всякой сентиментальности, она не переносила невежества, нахальства, заносчивости и фанфаронства, и боже сохрани, чтобы кто-нибудь попытался третировать ее ниже
того, как она сама себя ставила: она отделывала
за такие вещи так, что человек этого потом во
всю жизнь не позабывал.
Таким образом извинившись пред Глафирой в
том, что он позволяет себе стать
за какую-то честность и обличать какое-то зло, он перешел к изложению более или менее известной нам истории сближения Михаила Андреевича Бодростина с княгиней Казимирой, указывал несомненное участие во
всем этом Павла Горданова, который опутывал Бодростина с помощью разной сволочи, собирающейся на рауты и ужины Казимиры, и…
Висленев, слыша эти распоряжения, усугублял свое молчаливое неудовольствие, не захотел окинуть глазом открытую пред ним мансарду верхнего этажа и
за то был помещен в такой гадостной лачуге, что и Бодростина, при
всей своей пренебрежительности к нему, не оставила бы его там ни на одну минуту, если б она видела эту жалкую клетку в одно низенькое длинное окошечко под самым склоном косого потолка.
Мы сейчас это поверим, — и Висленев засуетился, отыскивая по столу карандаш, но Глафира взяла его
за руку и сказала, что никакой поверки не нужно: с этим она обернула пред глазами Висленева бумажку, на которой он
за несколько минут прочел «revenez bientôt» и указала на другие строки, в которых резко отрицался Благочестивый Устин и
все сообщения, сделанные от его имени презренною Ребеккой Шарп, а
всего горестнее
то, что открытие это было подписано авторитетным духом, именем которого, по спиритскому катехизису, не смеют злоупотреблять духи мелкие и шаловливые.
Меж
тем Глафира позвала хозяина маленького отеля и, не обращая никакого внимания на Висленева, сделала расчет
за свое помещение и
за каморку Жозефа. Затем она отдала приказание приготовить ей к вечеру фиакр и отвезти на железную дорогу ее багаж. Когда
все это было сказано, она отрадно вздохнула из полной груди, взяла книгу и стала читать, как будто ничего ее не ожидало.
Мешая русские слова с немецкими, он высказывал свои опасения
за судьбу оставшейся на станции своей сопутницы, но его никто не понимал и в ответ на
все его моления, жалобы и порывы вскочить немецкий кондуктор, с длинным лицом, похожим на гороховую колбасу, присаживал его мощною рукой на место и приговаривал: «Seien Sie ruhig», [Успокойтесь (нем.).] и затем продолжал вести вполголоса беседу с
теми из пассажиров, которые проснулись и любопытно наблюдали эту сцену.