Неточные совпадения
—
Да; вот именно ты это прекрасно выразила, с безнатурным человеком
только измаешься
и наконец сделаешься тем, чем никогда не хотела бы сделаться.
Общество видит
только нечто странное в этих беспрестанных перекочевках генеральши из городской квартиры на хутор
и с хутора назад в город
и полагает, что тут что-нибудь
да есть; но тут же само это общество считает все составляющиеся насчет Синтяниной соображения апокрифическими.
—
Да, может быть, сестра сюда вовсе
и не входила, может все это мне
только послышалось… или, может быть, не послышалось… а сюда входила не сестра… а сад кончается обрывом над рекой… ограды нет,
и вор… или он сам мог все украсть, чтобы после обвинить меня
и погубить!
—
Да, может быть. Я мало этих вещей читал,
да на что их? Это роскошь знания, а нужна польза. Я ведь
только со стороны критики сущности христианства согласен с Фейербахом, а то я, разумеется,
и его не знаю.
—
Да вот
только и всего, неоткуда ему было, значит, так разбогатеть. Я согласен, что с тех пор он мог удесятерить свой капитал, но усотерить…
—
Да; то поляки
и жиды, они уже так к этому приучены целесообразным воспитанием: они возьмутся за дело, так одним делом тогда
и занимаются,
и не спорят, как вы, что честно
и что бесчестно,
да и они попадаются, а вы рыхлятина, вы на всем переспоритесь
и перессоритесь,
да и потом все это вздор, который годен
только в малом хозяйстве.
— А я вам удивляюсь
и говорю вам, что будете вы, сэр, кусать локоть, клянусь Патриком, будете,
да не достанете. Бабиневич ведь,
только ему об этом сказать, сейчас отхватит, а он ведь тоже из дворян.
— Не трудитесь отгадывать, — отвечал Горданов, — потому что, во-первых, вы этого никогда не отгадаете, а во-вторых, операция у меня разделена на два отделения, из которых одно не открывает другого, а между тем оба они лишь в соединении действуют неотразимо. Продолжаю далее: если бы вы
и уладили свадьбу своими средствами с другим лицом, то вы
только приобрели бы имя… имя для будущих детей,
да и то с весьма возможным риском протеста, а ведь вам нужно
и усыновление двух ваших прежних малюток.
Долго воспоминая свадьбу Висленева, священник, покусывая концы своей бороды, качал в недоумении головой
и, вздыхая, говорил: «все хорошо, если это так пройдет», но веселый дьякон
и смешливый дьячок, как люди более легкомысленные, забавлялись насчет несчастного Висленева: дьякон говорил, что он при этом браке
только вполне уразумел, что «тайна сия велика есть», а дьячок рассказывал, что его чуть Бог сохранил, что он не расхохотался, возглашая в конце Апостола: «а жена
да боится своего мужа».
Со свадьбой Алины здесь не переменилось ничего: Алина
только теперь официально переписалась по домовым книгам в квартиру № 7,
да сюда же был перевезен
и переписан после свадьбы Иосаф Висленев, где он
и имел приятное удовольствие узнать все хитрости размещения нумеров 7, 8
и 9.
Висленев никогда никому не говорил настоящей причины, почему он женился на Алине Фигуриной,
и был твердо уверен, что секретную историю о его рукописном аманате знает
только он
да его жена, которой он никому не хотел выдать с ее гнусною историей, а нес все на себе, уверяя всех
и каждого, что он женился из принципа, чтоб освободить Алину от родительской власти, но теперь, в эту минуту озлобления, Горданову показалось, что Иосаф Платонович готов сделать его поверенным своей тайны,
и потому Павел Николаевич, желавший держать себя от всего этого в стороне, быстро зажал себе обеими руками уши
и сказал...
Два года тому назад, когда он,
только слегка наметив свой план, бросил службу
и приехал в Петербург, у него не было ничего, кроме небольшого, заложенного
и перезаложенного хуторка, не имеющего уже никакой цены,
да двух-трех тысяч наличности, собранной на службе из жалованья
и наград, которые он получал, благодаря его усердию, рачительности
и талантам.
Ничего не вышло хорошего,
да и быть нечему, потому что я
только одна
и говорю, все потакают, молчат.
Да; а ты вот молчишь… ты, которой поручала ее мать, которою покойница, можно сказать, клялась
и божилась в последние дни, ты молчишь; Форов, этот ненавистный человек, который… все-таки ей по мне приходится дядя, тоже молчит,
да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с которым Лара, бывало, обо всем говорит,
и он теперь
только и знает, что бородой трясет,
да своими широкими рукавицами размахивает; а этот… этот Андрей… ах, пропади он, не помянись мне его ненавистное имя!..
— Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился Этот человек спокоен
и скромен
только по внешности; бросьте искру, он
и дымит
и пламенеет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя знать, кого ему как принимать в своем доме! Все люди грешны,
и я сам грешен, так
и меня не будут принимать.
Да это надо инквизицию после этого установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.
—
Да, смерти нет, нет Бога мертвых, нет
и смерти, есть
только Бог живых.
—
Да простая
и есть,
только оказалось, что калитка была заперта,
и отец Спиридонова вернулся
и вдруг увидал, что родные хотят проститься с покойницей.
«Вот оно настоящий-то сорви-голова! — подумал Поталеев. — Так вот оно на ком она споткнулась?
да и ничего нет мудреного, живучи на одном дворе. Мудрено
только одно, что мне это прежде не пришло в голову.
Да полно,
и женится ли он на ней вправду? Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что спьяна говорится».
После этого Летушка ни самого Рупышева не приняла, ни одного его письма не распечатала
и вскоре же, при содействии Поталеева, уехала к своим в Москву. А в Москве все та же нужда,
да нужда,
и все
только и живы, что поталеевскими подаяниями. Поталеев ездит, останавливается
и благодетельствует. Проходит год, другой, Лета все вдовеет. Вот Поталеев ей
и делает вновь предложение. Лета
только усмехнулась. А Поталеев
и говорит...
Предупредите Глафиру, что ей грозит большая опасность, что муж ее очень легко может потерять все,
и она будет ни с чем, — я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски
и подслушала, как Казимира сказала это своему bien aimé, что она этого господина Бодростина разорит,
и они это исполнят, потому что этот bien aimé самый главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский
и Алинка,
и Казимира, всех нас от себя отсунули
и делают все страшные подлости одни сами, все
только жиды
да поляки, которым в России лафа.
Мне все это представлялось очень смутно: я Петербурга никогда не видала, о жизни петербургской знала
только понаслышке
да из книг, но я знала, что если есть такие женщины, которыми бредил Висленев, то именно в среде их
только и может быть отыскана та или те, которые могли бы слиться с ним во что-нибудь гармоническое.
Необыкновенного ничего не было: она
только вспомнила про кольцо, которое ей так странно досталось,
да в эту же секунду калитка стукнула немножко громче обыкновенного. Более ничего не было, но Александра Ивановна встревожилась, толкнула от себя стакан
и бросилась бегом к окну.
Откровенность в этом случае не была в его планах,
да ему было некогда: он сам
только что получил разрешение съездить под поручительством в Петербург
и торопился несказанно.
—
Да; это прекрасно, — отвечала Бодростина, —
только закутывайся хорошенько повыше кашне
и надвигай пониже шляпу.
«Вот
только одно бы мне еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «Любит она меня хоть капельку, или не любит? Ну,
да и прекрасно; нынче мы с нею все время будем одни… Не все же она будет тонировать
да писать, авось
и иное что будет?..
Да что же вправду, ведь женщина же она
и человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в ней… Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты мать черная немочь с лихорадушкой?»
—
Только, пожалуйста, не «вулкан», — ответила еще шутливее Глафира. — Вулкан остался там, где ты посеял свой ум… Ничего: авось два вырастут. А ты утешься: скучать не стоит долго по Ларисе,
да она
и сама скучать не будет долго.
— Нет, это верно,
да что в самом деле нам себе врать: это так должно быть. Я помню, что встарь говорили: красота без нравов — это приманка без удочки; так оно
и есть: подплывает карась, повертится
да и уйдет, а там голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока разве какой шершавый ерш хапнет,
да уж совсем слопает. Ларка… нет, эта Ларка роковая: твой муж правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит. В ответ на это замечание послышался
только тихий вздох.
—
Да, спасибо ему, разбойнику, спасибо! Но что же мы стоим? Иди же, дружочек, садись
и расскажи, как ты пришел…
Только тихо говори, бедный Андрюша чуть жив.
— Боже!
Да я ведь тот же, как
и прежде. Научите меня
только, что же нужно для того, чтобы вам было легче? Вы помните, я вам сказал: я вечно, вечно друг ваш!
«Однако с нею
и не так легко, должно быть, будет, — подумал он. —
Да, нелегко; но ведь
только на картинах рисуют разбойников в плащах
и с перьями на шляпах, а нищету с душистою геранью на окне; на самом деле все это гораздо хуже.
И на словах тоже говорят, что можно жить не любя…
да, можно, но каково это?»
—
Да что канальи, не они в том виноваты, а это уж таков век. А к тому же ведь я это советую вам не всерьез, а
только для блезиру
и притом имея в виду одно случайное обстоятельство.
—
Да,
да, понимаю: обновлять мышление
и только.
—
Да; то есть можно
только предписывать, обновлять мышление… реформировать мораль
и тому подобное, а ничего практического, реального предписывать нельзя?
—
Да, я не
только вас оправдываю, но я даже пойду по вашим стопам смелее
и далее. Извольте-с, извольте! уверенный отныне, что разрушение традиций
и морали путем ласкового спиритизма гораздо удобнее в наш век, чем путем грубого материализма, я… я не
только с свободною совестью перехожу на вашу сторону, но… но я с этой минуты делаюсь ревностнейшим гонителем всякого грубого материализма, кроме…
— Да-с; есть духи шаловливые, легкие, ветреные, которым не
только ничего не значит врать
и паясничать, которые даже находят в том удовольствие
и нарочно для своей потехи готовы Бог весть что внушать человеку. Бывали ведь случаи ужасных ошибок, что слушались долго какого-нибудь великого духа, а потом вдруг выходило, что это гаерничал какой-нибудь самозванец, бродяжка, дрянь.
— Ну
да, — произнес Висленев сквозь зубы, кладя на стол бумажку, —
да, все это прекрасно,
и на это нельзя возражать, но
только скажите, до чего мы дойдем, наконец, таким образом?
Романы, сюжеты которых заимствованы из времен Петра Великого, Бирона, Анны Ивановны, Елисаветы
и даже императора Александра Первого, далеко не безупречные в отношении мастерства рассказа, отнюдь не страдают «бедностью содержания», которая становится уделом русского повествования в то время, когда, по чьему-то характерному выражению, в романе
и повести у нас варьировались
только два положения: «влюбился
да женился, или влюбился
да застрелился».
Да-с; этакие перетурбации над собою, милостивые государыни, перенести нелегко, а я их
только что перенес
и вот я почему зол.
Внезапная смерть в Москве Кюлевейна тоже не прошла у Ропшина без примечания: он заподозрил, что это неспроста сталось,
и получил еще новое понятие о Горданове
и о Висленеве,
да усмотрел кое-что
и в Глафире, наружная строгость
и спиритизм которой было поставили его на некоторое время в сильное затруднение, но он вскоре же заметил, что все это вздор
и что Глафира
только рядится в благочестие.
—
Да, именно дом, — подхватил Висленев
и хотел опять сказать что-то обстоятельное о цене найма, но Форов так стиснул его за руки, что он
только взвизгнул
и, отлетев назад, проговорил...
— Врешь; знаешь,
да не хочешь сказать, — кинула ей Форова, отходя в сторону
и тщетно отыскивая в толпе Ларису. Ее, однако, нигде не было видно,
и чем майорша больше суетилась
и толкалась, тем
только чаще попадались ей в глаза одни
и те же лица, с неудовольствием отворачивавшиеся от ее засмотров
и отвечавшие ей энергическими толчками на ее плавательные движения, с помощию которых она подвигалась наугад в этой сутолоке.
Она поняла, что чары ее уже уходят
и даже совсем отошли; что она
только действует на юность,
да на глупость, — на Ропшина,
да на Висленева, а разборчивый Горданов уже нагло
и дерзко манкирует ее тридцатилетнею красой, открыто предпочитая ей юную прелесть молодой Лары, за которою он бросился, покинув все дела
и все замыслы,
и умчался очертя голову.
—
Да разумеется-с!
Да и за что же мне себя уважать, когда я дожил до старости
и не сделал ничего достойного моих знаний, побуждений
и способностей, а
только слонялся,
да разговоры разговаривал? Прощайте-с.
— Я удивляюсь вам, Михаил Андреевич, как вы, несомненно образованный человек, находите удобным говорить в таком тоне при женщине о другой женщине
и еще, вдобавок, о моей знакомой, более… о моем друге…
да, прошу вас знать, что я считаю бедную Лару моим другом,
и если вы будете иметь случай, то прошу вас не отказать мне в одолжении, где
только будет удобно говорить, что Лара мой самый близкий, самый искренний друг, что я ее люблю нежнейшим образом
и сострадаю всею душой ее положению.
Даже против того, какою Синтянина видела ее несколько дней тому назад, ее нельзя узнать:
только глаза
да очертания, но ни свежести, ни молодости нет
и тени…
Сухой Мартын сам
только головой тряс,
да послал ребят, чтоб около коровьей головы в Аленином Верху повесили сухую змеиную сорочку,
да двух сорок вниз головами, что
и было исполнено.
Огни в большинстве комнат сгасли
и в доме остались
только сама госпожа, прислуга
да генеральша, ускользнувшая к Ларе.
— А я один раз холеру видел, — произнес еще один голос,
и вмешавшийся в разговор крестьянин рассказал, как пред тем года четыре назад у них холере быть,
и он раз пошел весной на двор, вилой навоз ковырять, а на навозе, откуда ни возьмись, петух, сам поет, а перья на нем все болтаются: это
и была холера, которая в ту пору, значит, еще
только прилетела
да села.
Началось невеселое утро: избы не затапливались, лаптевая свайка не играла в руке мужика,
и только веретена кое-как жужжали в руках баб,
да и то скучно
и как бы нехотя.
— Да-с, не
только меня, но
и мой пенсион!