Неточные совпадения
— Не знаю, право,
я было и зашел к вам посоветоваться…
поговорить…
— Нечего и думать.
Я задохнуть в канцелярии, заглушу и последние мои способности, если они только есть у
меня, из
меня выйдет ограниченный человек и неспособный чиновник, вот и все. Если начинать работать на избранном поприще, то надо относиться к нему с любовью, вступать на него со свежими силами, а не покрытым канцелярскою пылью, заеденным бумажною формалистикою… И не
говорите, ни за что, ни за что!
—
Я говорю лишь то, что чувствую — недостаток молодости! — скромно произнес он.
—
Я, собственно
говоря, в это время обедаю, а когда вы будете обедать, то
я уже ужинаю, потому в восемь часов вместе с курами ложусь спать… За то встаю в пять часов утра, а иногда и раньше. В деревне так и следует, а вот моя любезная супруга… вы, кажется, с ней знакомы? — вопросительно взглянул князь на Николая Леопольдовича.
— Имел честь быть представленным ее сиятельству и даже несколько минут
говорить с ней у Константина Николаевича Вознесенского, чьей рекомендации обязан
я удовольствием беседовать теперь с вашим сиятельством.
—
Я этого не
говорю… — смешалась княжна и покраснела.
— А
я Лида, сестра Марго, которую вы знаете. Она, вероятно, вам
говорила обо
мне, а может и нет? — наивно вопросительно поглядела она на Николая Леопольдовича.
— Что же это
я говорю с вами, а не прошу сесть! Садитесь, пожалуйста!
— Значит ужинать, потому у князя Дмитрия не поужинаешь.
Я не
говорю это в том смысле, как
говорит русский народ «не пообедаешь» князь — сердечный человек, и в буквальном смысле пообедать у него можно очень даже вкусно… — затараторил Кругликов.
— Что вы там ни
говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у
меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не
говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
— То-то так! Нет, вы послушайте,
я вам про моего Артура расскажу, диву дадитесь, благоговение почувствуете, зря хвалить не буду — не продавать. Не продажный он у
меня. Генерал Куролесов полторы тысячи за него давал. За пятнадцать тысяч
говорю, ваше превосходительство, не отдам. Так-то.
—
Мне,
говорю, сам граф позволил, и фамилию свою назвал.
— На,
говорю, тебе полтину, сходи спроси: Кругликову, дескать, дозволено ли охотиться? А до тех пор
я выстрела не сделаю.
— Князь,
я люблю вашу дочь и прошу ее руки. С ней
я уже
говорил — она согласна! — дрогнувшим от волнения голосом произнес Антон Михайлович.
— Во-первых,
я для вас не князь, а Дмитрий Павлович, а во-вторых, надо бы прежде
поговорить со
мной… — с напускной суровостью проговорил он.
—
Я говорю, что эта радость ничто в сравнении с постигшим нас горем и что свадьбу эту придется теперь, конечно, отложить, по крайней мере, на год.
— Когда
я говорил, что буду всегда стоять на страже твоих интересов — это была не фраза. Вот доказательство.
— Знал-с.
Мне об этом сколько раз и Август Карлович, и их сиятельство
говорили.
—
Я уже раз
говорила тебе, что этой свадьбы не будет, значит и не будет! — раздраженно отвечала она, идя навстречу входившим на террасу княгини с бароном и баронессой Фальк.
—
Я говорю только правду, любя тебя… — отвечала та.
— Рассердило это
меня наконец,
я ей и
говорю: у
меня, сударыня, есть бык, он тоже ничему не верит.
—
Я говорила тебе, что ты ошибаешься, что Тоня прекрасный человек, что есть за что ее полюбить так сильно, как люблю его
я… —
говорила она сестре.
—
Я должен тебе заметить, что при такой жизни, которую ведешь ты с твоими племянницами, процентов ни с твоего капитала, ни с капиталов княжны Лиды, не
говоря уже о грошах, принадлежащих княжие Маргарите, не хватит. Придется проживать твой и княжны Лиды капитал, что было бы нежелательно, а относительно капитала, завещанного последней, даже неудобно — в нем может через несколько месяцев потребовать от тебя отчета Шатов.
—
Я и не
говорю об ограничении расходов,
я желал бы даже, чтобы ты себе не отказывала в безумных прихотях.
Я готов отказаться от моего жалованья.
— Скажите
мне, Иван Павлович, неужели есть люди, которые в состоянии делать и
говорить одно, а думать и чувствовать другое? — начала она после некоторой паузы.
Я понял, что есть другая, высшая любовь — любовь к Богу, который есть Сам любовь, как
говорит Апостол, и эта любовь, если не вытеснила из моего сердца ту, все-таки греховную любовь, —
я говорю откровенно, — то очистила ее от всего земного и
я чувствую, что эта новая, высшая, переполнившая мое сердце любовь способна поглотить первую и в ней одной
я найду успокоение моей измученной душе.
—
Говорю тебе —
я погиб! — снова простонал он и закрыл лицо рукам.
— Кто тебя гонит?! Ты сошел с ума! Успокойся,
говори толком. Твоя жизнь дороже
мне всех моих денег. Неужели ты этого не знаешь, безумный!
—
Я попрошу тебя только об одном, — спокойным голосом начал он, — не
говори ничего княжне, что она потеряла все свое состояние.
«Раз он согласится и продаст
мне акции, он поймет, что
я сделал это единственно из расположения к нему, из бескорыстного желания деликатно принять на себя половину потери им трудовых денег, из благодарности за прошлое. Он оценит это, и этот великодушный поступок с моей стороны не позволит ему
говорить обо
мне дурно, если бы даже у него явилось это желание. Он будет куплен сделанным ему благодеянием».
— Значит, ты по телеграмме княгини встретишь ее на вокзале, сделаешь все то, что
я говорил, и возвратишься в губернаторский дом.
— За последнее время
я заметил, — прости
меня, моя ненаглядная, —
я буду
говорить правду, что эти дела, эти денежные расчеты омрачают даже те светлые для
меня, по крайней мере, минуты, когда мы бываем одни, что ты из-за них переменилась ко
мне.
Я боюсь, что они в конец погубят мое,
я даже не смею сказать «наше», счастье.
— Капитал и доходы князя, —
говорил, между тем, он, — ты, обратив в государственные бумаги, сдашь от греха в дворянскую опеку. На проценты же с твоего капитала, помещенного
мною в верных бумагах, будешь жить совершенно спокойно. Эти проценты составят ежегодный доход в тридцать тысяч.
Я думаю довольно?
— Хоть десять,
говори, нет, верней, приказывай,
я раба твоя! — прижалась к нему она.
—
Говори,
говори, для тебя
я исполню все? — со страстью в голосе сказала она.
—
Я поеду к обедне, в монастырь,
я уже
говорила об этом баронессе! — объявила она.
— Не
говори о них, из за них
я здесь.
— Ни за что… И не
говори!.. Прости, — перебила сама себя Ольга Петровна, — что
я говорю тебе ты…
— Согласитесь!
Я люблю вас, страстно, безумно!.. — задыхающимся голосом
говорил Гиршфельд.
«Пусть так, — решил он, —
я поделюсь с ней состоянием, окружу ее роскошью, она увидит, почувствует ту страсть, которая клокочет к ней в моем сердце, и быть может откликнется на нее.
Говорят — страсть заразительна».
—
Я добьюсь того, что имя Львенко не умрет в истории русского театра! —
говорила она сама себе и близким ей людям.
—
Я своим бабьим хвостом сделала то, чего не могли сделать до
меня сотни мужчин! —
говорила торжествующая Анна Аркадьевна.
— Это все ищущие денег
говорили,
говорят и будут
говорить. Ну, да
я сказал — все равно… Двадцать тысяч будут у вас хоть сегодня, но…
— Да, это
я, но
меня зовут Стефания Павловна, а «ты»
мне говорят только мой муж и его отец — отвечала она ровным, спокойным голосом. Гиршфельду показалось, что таким же независимым, нахальным тоном
говорил с ним Петухов.
— Ничего! Во-первых,
я говорю вам, что это копия, а во-вторых, адресат уже давно лежит в могиле.
— Живите, не унывайте, детей растите, еще плодите: хватит детишкам на молочишко! Не даром
я по медвежьим углам почти всю жизнь прошлялся! — любил
говорить он под веселую руку. — Умру — все ваше; с собой не унесу.
— Да еще, уж после акта и описи, когда пароход отчалил, на дроги стали покойников, его да арестантку-княжну, класть, — у него из бокового кармана сюртука пакет выпал с какой-то рукописью.
Я его взял тогда, да так никуда не представлял. Написано по-французски. Один там из ссыльных на этом языке немного мараковал, при
мне просматривал,
говорит, описание жизни, и подписано Маргарита Шестова. Это, значит, она к нему перед смертью писала.
— Теперь понял!
Я всегда
говорил, что ты у
меня сущий клад! — отвечал он, с нежностью обнимая ее за талию.
— При исполнении этих условий,
говорю вам серьезно и окончательно, вы можете спать спокойно и считать эту рукопись как бы несуществующей. Согласны? Или
я ухожу!
—
Я сжалилась над вами и устроила это, быть может, последнее — это зависит от вас — свидание с вами.
Я могла вчера еще сделать то, что вы уже нынче не могли бы надеть этого честного мундира, который вы клялись не надевать до тех пор, пока
я не буду, с согласия ваших родителей, объявлена вашей нареченной невестой. «Подлец»,
говорили вы тогда, «не должен позорить мундира». А между тем, князь, вы в нем!..