Неточные совпадения
— Ну, давай на кулаки! —
говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю
я, что за человек ты в кулаке!
— Да он славно бьется! —
говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как
меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? —
говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь
меня?
— Э, да ты мазунчик, как
я вижу! —
говорил Бульба.
— И всего только одну неделю быть им дома? —
говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и
мне не удастся наглядеться на них!
— Как не можно? Как же ты
говоришь: не имеем права? Вот у
меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты
говоришь — не имеем права; а ты
говоришь — не нужно идти запорожцам.
— Не думайте, панове, чтобы
я, впрочем,
говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани Бог!
— Пусть пан только молчит и никому не
говорит: между козацкими возами есть один мой воз;
я везу всякий нужный запас для козаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид не продавал. Ей-богу, так; ей-богу, так.
Но знаю, что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда, что не
мне, проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье,
говорить так, как в обычае
говорить там, где бывают короли, князья и все что ни есть лучшего в вельможном рыцарстве.
— Не обманывай, рыцарь, и себя и
меня, —
говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить
меня; и знаю
я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы — враги тебе.
— Пан полковник, пан полковник! —
говорил жид поспешным и прерывистым голосом, как будто бы хотел объявить дело не совсем пустое. —
Я был в городе, пан полковник!
—
Я ж не
говорю, чтобы его кто принудил. Разве пан не знает, что он по своей воле перешел к ним?
—
Я же не
говорю этого, чтобы он продавал что:
я сказал только, что он перешел к ним.
— Слушай, пан,
я все расскажу пану, —
говорил жид.
— Он сказал… прежде кивнул пальцем, а потом уже сказал: «Янкель!» А
я: «Пан Андрий!» —
говорю. «Янкель! скажи отцу, скажи брату, скажи козакам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец — теперь не отец
мне, брат — не брат, товарищ — не товарищ, и что
я с ними буду биться со всеми. Со всеми буду биться!»
— А хотел бы
я поглядеть, как они нам обрежут чубы! —
говорил Попович, поворотившись перед ними на коне. И потом, поглядевши на своих, сказал: — А что ж? Может быть, ляхи и правду
говорят. Коли выведет их вон тот пузатый, им всем будет добрая защита.
— Оставайся здесь, накорми и напои моего коня, а
я пойду
поговорю с ним один. У
меня до него дело.
— Не
говори ничего. Вези
меня в Варшаву.
— Ай, славная монета! Ай, добрая монета! —
говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. —
Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев.
— Это мы… это
я… это свои! —
говорил Янкель, встречаясь со всяким.
— Ты, жид, это
мне говоришь?
—
Я не знаю, ваша ясновельможность, —
говорил он, — зачем вам хочется смотреть их. Это собаки, а не люди. И вера у них такая, что никто не уважает.
— Вообрази себе, —
говорил мне некогда мой друг, — что кофе, налитый в твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, лишали покоя тебе подобного человека, что они были причиною превосходящих его силы трудов, причиною его слез, стенаний, казни и поругания; дерзай, жестокосердой, усладить гортань твою. — Вид прещения, сопутствовавший сему изречению, поколебнул меня до внутренности. Рука моя задрожала, и кофе пролился.
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Да если позволите, ваше сиятельство,
я поговорю и с раскольниками.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает
меня, куда ехать, а
я ничего не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура;
я думаю, что он подумал, что
я сумасшедшая.
— Но знаете ли, что такого рода покупки,
я это
говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи
я или кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть,
говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам подумал: «Чтой-то
я за вздор такой несу!»