Неточные совпадения
— Еще
бы ему
не согласиться с вами, да еще перед тем,
как попытаться сделать у вас заем, а я так думаю, что он был
бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой и с удовольствием воспользовался
бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
— Нельзя
не бить, такой уж народ! — сообщил при этом,
как бы в объяснение, князь Николаю Леопольдовичу.
—
Не это еще
не все, нам необходимо, чтобы князь умер
как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так
как кроме того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым
не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда, сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя, а я желал
бы, чтобы эти права ее были
бы обширнее, так
как, имею на нее влияние.
Гостиная, убранная так же,
как и зала, по-старинному, мебелью красного дерева, с лакированными спинками и мягкими подушками, обитыми коричневым сафьяном, атласными такого же цвета гардинами на окнах, заставленных жардиньерками, полными цветов, была
бы мрачна, если
бы не вышитые подушки на диване, скамеечки и разбросанные там и сям на столиках и креслах белоснежные вязаные салфеточки, придававшие ей уютный и приветливый вид и указывавшие,
как и чистота залы, на заботливую аккуратную женскую руку.
—
Какое мне дело до ее выбора! — запальчиво произнесла она. — Но все-таки было
бы лучше, если
бы эта свадьба
не состоялась никогда.
— Господин Шатов мужем моей сестры
не будет! — с расстановкой,
как бы про себя, добавила она.
Несомненно было одно, что или в кабинете что-нибудь случилось, или же на самом деле князя
не было в нем, так
как иначе этот шум непременно разбудил
бы его и он прекратил
бы его немедленно одним своим появлением с традиционным арапником.
— А в том, что князь отравлен, конечно домашними, так
как посторонних в доме
не было, разве есть логика? У кого
какие мотивы могли
бы быть для этого? — спросил Карамышев.
Проницательная княжна Маргарита Дмитриевна, руководимая
не менее проницательным Гиршфельдом,
как бы заглянула в смущенную его душу и решилась сделать последний шаг, долженствующий рассеять все сомнения влюбленного доктора. Случай скоро представился.
— Я давно замечаю, — почти шепотом продолжал Николай Леопольдович, — что Антон Михайлович глядит на Маргариту Дмитриевну далеко
не глазами жениха ее сестры, а этот его друг поглядывает на вас совсем
не так,
как подобало
бы глядеть другу жениха.
Лучшей партии она
не желала
бы своей любимой сестре.
Как бы весело было им ехать за границу, после двух свадеб, вчетвером.
— Тоня, Тоня, — шептала княжна, —
как я горячо,
как беззаветно любила тебя, а ты? Ты нет, никогда, и прежде, ни теперь; я поняла, поняла все: ты всегда любил ее, ее. Ты
не виноват, она лучше меня. Но зачем же ты убил меня, убил ложью, сладкой ложью. И она
не виновата, она
не хотела моей гибели, она
не знала, что делала. Поскорей
бы умереть, умереть!
Та посмотрела на него помутившимся взглядом. Антон Михайлович даже
не взглянул на него. Он
как бы окаменел.
Комната была пуста. Усопшая казалось тихо спала, утопая в мягких складках постели. Худенькое тельце
не обрисовывалось под голубым атласным одеялом. Головка наклонилась немного набок, острые линии лица, налагаемые смертью,
не придавали ему страдальческого выражения, оно было, напротив, совершенно спокойно. Глаза были закрыты. Золотисто-льняные волосы сбились на бледный лобик,
как бы выточенный из слоновой кости.
При входе в его спальню лицо озарилось радостной улыбкой и он приветливо протянул своему другу исхудалую руку. Монашеский костюм Карнеева
не произвел, видимо, на него ни малейшего впечатления — он
как бы ожидал этого.
—
Как одной? Я хотела
бы ехать с тобою; конечно,
не вместе, но чтобы там встретиться.
Я
не допускаю последнего предположения, так
как это было
бы с вашей стороны слишком смело, чтобы
не сказать более.
Маргарита Дмитриевна
как бы окаменела,
не переменяя позы. Волосы у нее поднялись дыбом. В тишине номера слышно было,
как стучали ее зубы.
Обе женщины стояли несколько минут молча друг против друга,
как бы испытывая взаимно силу своих взглядов. Обе все время
не сморгнули.
Ее воспитание
не приучило ее к усидчивой работе, ее образование было чисто литературно-салонное, а мещанский паспорт клал непреодолимую грань между ней и тем обществом, в атмосфере которого она выросла, которым дышала, и отнимал у нее всякую возможность вступать в него на равной ноге, хотя
бы даже компаньонкой,
как сулила ей баронесса.
Он сел, но начал
не сразу,
как бы обдумывая то, что ему предстояло передать ей, и стараясь
не глядеть на нее. Она же спокойно и молча смотрела на него.
— Двойник,
не двойник, а только было это,
как бы те
не соврать, в апреле; иду это я утречком от обедни, — глядь из рощи, что у озера, барин выходит, твой благоприятель…
Гиршфельд
не отвечал. Он был уничтожен этим странным совпадением обстоятельств. По-прежнему полулежал он на кровати, приподнявшись на локте и обводил вокруг себя испуганно-безумным взглядом,
как бы стараясь найти точку опоры над зияющею под ним пропастью. Николай Ильич хорошо видел состояние своего благодетеля, но ни один мускул
не дрогнул на его лице и он по-прежнему медленно продолжал...
Надо, впрочем, отдать справедливость директору, что несмотря на то, что он на первых же порах отличил от других новую ученицу и стал явно и настойчиво за нею ухаживать, это
не помешало ему убедиться в ее музыкальной неподготовленности и маленьком голоске, и сдать ее в класс драматического искусства, на руки Марина — своего безопасного соперника в ферлакурстве, уверив Александру Яковлевну, что лишаясь ее
как ученицы, он приносит жертву на алтарь искусства, так
как у нее, по его мнению, разделенному с Мариным — авторитетом в этом деле, — несомненные задатки драматической актрисы, и на его совести лежал
бы грех лишения отечественной сцены ее лучшего будущего украшения.
— Отдать-то отдали, только уж перед самым отъездом. Новый окружной суд в Томске присудил, а при прежних порядках канителили, да и до сих пор
бы все писали, а право на моей стороне было: умер он,
как оказалось по вскрытию,
не в душевном помрачении, по публикациям наследников
не явилось, ну, в мою, значит пользу и порешили.
— Хорошо, я посижу, но
не долго… — слабым голосом,
как бы нехотя сдаваясь, отвечала она и снова опустилась в кресло.
Князь Шестов, чуть
не ежедневно видясь с Виктором или у себя, или у него, аккуратно,
как мы видели, посещал и его семейство, в дни назначенные для приема, что мог
бы и
не делать если
бы приманкой для этого служил только его молодой друг.
Он,
как и Владимир Шестов, «что-то» подписывал, но прочесть это «что-то»
не давал себе труда, а быть может и самое чтение
не привело
бы ни к чему и дело от этого
не стало
бы для него яснее.
Как бы то ни было, но положение было
не из приятных, и о том, чтобы дать за дочерьми приданое, соответствующее их титулу и положению, нечего было и помышлять.
— Князь Сергий, — так называла она старичка-сановника, — убедил меня принять и выслушать вас, хотя и
не в моих правилах принимать незнакомых; для деловых же разговоров у меня есть главноуправляющий моими имениями, но
как из полученного мною вашего письма, так и из слов князя Сергия, я к удивлению моему узнала, что дело касается будто
бы славы моего рода, моей фамильной чести…
— Предупреждаю, я
не торгуюсь… — сделал решительный жест Владислав Казимирович,
как бы отстраняя рукою всякое возражение собеседника.
— Это ужасно! Надо принять меры, у меня
не должно быть ребенка. Узнает мой муж — он опозорит меня. Моя мать
не пустит меня на порог своего дома, знакомые отвернутся… Я застрелюсь, если увижу, что поздно принять
какие бы то ни было меры.
— Наконец, я
не должен был ее компрометировать и перед вами. Она мне этого никогда
не простит. Она особенно просила, чтобы я вам,
как своему другу,
не поверил
бы тайну наших отношений.
И он
не ошибается, да и это
не могло
бы быть иначе, я
как родной был принят в дом его матери и из одного чувства благодарности обязан был
бы перенести свои симпатии с покойной на ее единственного и любимого сына!
— А
как же иначе? Именно «по-божески». Другой
бы с вас с первого раза такой куш содрал, что вы
бы ахнули, а все-таки выдали
бы — нищим
бы вас сделал и ничего вы
не поделали
бы. Перед перспективой копанья «царевой руды» говорить и возражать
не приходится, а я вас щадил, видит Бог, щадил! Думал, авось сам поймет, почувствует. Мало того, сколько потом услуг вам оказал и
не пересчитаешь, а вы возмущаетесь — грабят, дескать! Стыдитесь…
Если
бы князь Василий обладал прежнею прозорливостью, то по одному апатичному выражению лица сына он понял
бы,
как далек последний
не только от искреннего желания исполнить последнюю его волю, но даже вообще от всей этой тяжелой обстановки родительского дома. К счастью для умирающего, он от непривычного волнения ослаб и впал в забытье. До самой смерти, последовавшей недели через две после описанной нами сцены, он
не приходил в полное сознание и умер тихо,
как бы заснув.
—
Как не знать,
какие же мы будем старшие дворники, коли жильцов знать
не будем, и
не желательно
бы знать, да же обязанности.
— Что-нибудь да он затевает, смотри
как бы хуже
не вышло, я тебе
не раз говори, что уж очень он горячо нам благодетельствовать принялся, а это
не спроста.
Не такой он человек, насквозь его вижу.
Шестов продолжал молчать,
как будто
бы это до него
не касалось.
Поспешность отъезда имела еще и другое основание. Василий Васильевич признался ему, что послал жене письмо с просьбой приехать в Макариху, и Гиршфельд боялся,
как бы она
не застала здесь мужа.
Разборчивая невеста Раиса Григорьевна Ляхова все еще была в девушках,
как бы ожидая князя Гарина и доказывая, — так, по крайней мере, думала княгиня, — верность русской пословицы, что суженого конем
не объедешь.
«
Как же теперь отказала? Ни с того, ни с сего! Может в самом деле разлюбила, увлекшись Князевым?
Не может быть! — гнал он от себя эту мысль. — Она
бы вчера сказала мне об этом! Зачем же она согласилась принять мою мать?»
Приехавших встретили роковым известием. Они прошли в спальню, где уже помощник пристава составлял акт. Александра Яковлевна остановилась перед лежащим на постели трупом, несколько мгновений
как,
бы вглядывалась в черты лица покойного князя, затем опустилась на колени, осенила себя крестным знамением и до земли поклонилась усопшему. Ни один мускул
не дрогнул на ее лице.
—
Не потому, — продолжал тот,
как бы отвечая на эту мысль, — что я злорадствую его несчастью, храни меня Бог от возможности допустить себя до такого настроения даже относительно моего врага. Бог видит мое сердце и знает, что я давным давно безусловно простил ему все то, что он сделал
не лично мне, но близким мне людям — я говорю об Антоне и княжне Лиде.
— Мало вас он и Василий поколотили, смотрите,
как бы я
не прибавил.
— Позвольте, гг. присяжные заседатели, — говорил он, — утверждают, что я будто хотел надуть даже самого Гиршфельда, т. е.
как это хотел — я положительно
не понимаю — если
бы я хотел, то и надул
бы. Это
не так трудно! Говорят далее, что будто
бы я знал, что дело Луганского ведется незаконно, преступно, но помилуйте, гг. присяжные, если
бы я это знал, я взял
бы с Гиршфельда
не пять, а пятьдесят тысяч…