Неточные совпадения
Видно
было, что ни знание, ни труд не удовлетворяли ее сами по себе, что она
видела в них лишь средства к какой-то другой намеченной ею цели, но увы, эта цель этими средствами не достигалась, и несчастная княжна, как шальная, металась из стороны в сторону.
— Так вот с ее сиятельство, — продолжал князь, делая ударение на титуле, — теперь, т. е. в два часа, только что изволит оканчивать свой утренний туалет, а потом
пить свой утренний чай, понятно, что обед ее совпадает с моим ужином, а ужинает она тогда, когда я уже третий сон
вижу.
Николай Леопольдович присел
было к княжне, но
увидел устремленный на него ревнивый взгляд Зинаиды Павловны, перекинулся с Маргаритой Дмитриевной несколькими незначительными фразами, взял Володю и отправился в сад.
Ее обольстительная, чисто плотская красота волновала ему кровь, в виски стучало. Он заметил произведенное им на нее впечатление, особенно коща он высказал свой взгляд на идеалы — он
видел, что она всецело согласилась с ним, он ее понял. Слабая струна души ее
была так быстро и так неожиданно найдена, надо только суметь сыграть на ней и княжна его.
— Не беспокойся. Князь, я заметил, ее недолюбливает. Ухаживанье такого ничтожного человека, по его княжескому мнению,
будет оскорбительно для княжны Шестовой и он
будет этим очень доволен, даже поощрит. Вот
увидишь.
Впрочем, все старались наперерыв
быть любезными с Гиршфельдом,
видя, что это очень приятно самому князю.
Она
была в положении незнакомого с местностью путника, сбившегося с дороги и идущего по какой-то, не зная, приведет ли эта дорога к желанному жилью, где он может отдохнуть от далекого пути, но идущего только потому, что
видит впереди себя другого путника, бодро и весело шагающего по этой дороге.
— Перестаньте балаганить! Это совсем к вам не идет, а преданы ли вы мне — это я еще
увижу, но что не
будете покорны, я это знаю, на это не рассчитываю и даже этого не желаю.
— Парни из деревни на рыбной ловле
были и опозднились, мимо ехали, так его
видели и не одного даже.
Он
видел, что он бессилен в борьбе с существующим, тем более, что раскрытие глаз наивной и невинной княжны Лидии на окружающую ее грязь
было бы равносильно убийству этой чудной девушки.
Иван Павлович пробовал
было серьезно говорить с Шатовым, но к ужасу своему увидал, что он, все более и более отуманенный не по дням, а по часам растущей в нем страстью к княжне Маргарите, не
видит бездны, в которую падает и с трусостью человека, чующего за собою какую-то вину, боится, не хочет или даже не может прямо и честно взглянуть на вещи.
Говорить же снова дурно о Шатове княжне Маргарите
было нельзя, так как она стала, как мы уже
видели, держаться с сестрой по этому вопросу другой системы.
Она
увидела, что ее милый, ее ненаглядный Тоня старается лишь
быть с ней нежным, но что он не любит ее, а любит ее сестру.
— Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я не
вижу причин для трагических возгласов. Она всегда
была болезненной девушкой, смерть отца и дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна
была свести ее в преждевременную могилу, так не лучше ли, что это случится теперь, а не тогда, когда она
была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых вы теперь единственная наследница,
были бы в чужих руках.
— Ничего я не
вижу ужасного. Если мы с тобой выше предрассудков считать позорным для достижения богатства и блеска решиться на убийство мешающих нам людей, то ускорить естественную смерть и подавно должно для нас
быть по меньшей мере безразличным.
Наконец согласие это
было получено, и Стеша, как мы
видели, сообщила о своем предстоящем браке княгине и Гиршфельду.
Антон Михайлович дорожил им,
видя в нем залог их будущей близости, для Маргариты же Дмитриевны оно
было сначала странным, потом она к нему привыкла, но ей оно не говорило ничего.
В голосе его, однако, послышалось смущенье. Константин Николаевич не проявлялся. Он стал пристально смотреть на опущенную портьеру двери кабинета. Из этой самой двери, четыре года тому назад, впервые он
увидел выходящею княгиню Зинаиду Павловну Шестову. Ему так живо представилась эта сцена, что он машинально вскочил с кресла и отошел в амбразуру окна, как это сделал тогда. Константина Николаевича все не
было.
Княгиню Зинаиду Павловну такой исход этого дела страшно поразил, так как она, несмотря на то, Гиршфельд, как мы
видели, объявил ей прямо, что деньги потеряны безвозвратно, все-таки надеялась. Благодаря отчасти этой надежде, она подарила княжне Маргарите пятьдесят тысяч рублей и обещала после своей смерти отказать ей полтораста, когда та, узнав как бы случайно о потере ею всего ее состояния, подняла крик, что
будет жаловаться на Гиршфельда и сотрет его с лица земли.
— Я всегда
буду рада
видеть своих добрых знакомых.
«Я напишу ему, что я предпринимаю путешествие по России, прошу его еще год остаться за границей и, желая испытать его и мои чувства, требую, чтобы он в течении года не писал ко мне и не ждал моих писем. Так
будет лучше. Год много времени. Не
видя меня и не переписываясь со мной,
быть может, и позабудет меня».
И когда я
увижу вашу гибель, когда я
буду свидетельницей ваших предсмертных корчей, я также нагло, нахально
буду торжествовать, как торжествовали вы… здесь…
С некоторыми из лакеев он
был в близком знакомстве и
видел по их вопросительным физиономиям, что они не прочь
были бы расспросить его кой о чем, рискуя даже заставить дожидаться своих господ, полагая, и, вероятно, не без основания, вознаградить их за это ответами швейцара.
Увлечь при таком положении дела князя Виктора
было нетрудно, но Александрина не рассчитала, что может увлечься и сама, зайти дальше чем следует, и таким образом попасть впросак, что, как мы
видели, и случилось.
«Пусть так, — решил он, — я поделюсь с ней состоянием, окружу ее роскошью, она
увидит, почувствует ту страсть, которая клокочет к ней в моем сердце, и
быть может откликнется на нее. Говорят — страсть заразительна».
Гиршфельд не отвечал. Он
был уничтожен этим странным совпадением обстоятельств. По-прежнему полулежал он на кровати, приподнявшись на локте и обводил вокруг себя испуганно-безумным взглядом, как бы стараясь найти точку опоры над зияющею под ним пропастью. Николай Ильич хорошо
видел состояние своего благодетеля, но ни один мускул не дрогнул на его лице и он по-прежнему медленно продолжал...
Такое участие приносило, кроме удовольствия
видеть свой кумир на сцене, и известную выгоду устроителям, так как билеты на спектакли любителей, или как их прозвали «губителей», в описываемое время, при существовании монополий казенных театров, считались бесплатными и должны
были продаваться под сурдинку, среди знакомых, причем всучивались имевшим неосторожность познакомиться хотя мимоходом с «любителем», что называется, наступая на горло, Гаринова же обыкновенно распродавала их массу, много отдавала даром, платя из своего кармана и, кроме того, никогда не отказывала в деньгах для устройства спектакля.
Перед ней, на маленьком, низеньком столике, стоял серебряный кофейник, такая же сахарница и недопитая чашка севрского фарфора на серебряном подносе. Она по временам
пила из нее маленькими глотками, при чем движение ее руки, в откинутом рукаве утреннего капота, давало возможность
видеть эту полненькую ручку, покрытую легким пушком, почти всю до плеча.
Вскоре, впрочем, она
увидела, что казенная сцена не может удовлетворить ее самолюбию, ее жажде выдающегося успеха: она попала в театральную толпу, ей давали изредка маленькие роли в водевилях с пением, — что
было далеко не то, о чем она мечтала. Горькое разочарование действительности не только не отняло, не уменьшило, но даже увеличило ее энергию. Она решила устроить свой театр и послужить искусству, став во главе этого артистического предприятия, дабы через него составить себе имя.
— Знаю я вас: всегда вывернется! Нет, кроме шуток: по субботам я дома, муж
будет тоже рад вас
видеть.
— Нечего благодарить, хорош, нечего сказать, то ухаживал, я
было совсем собралась отвечать, а он вдруг как в воду канул. Извольте явиться сегодня же вечером, мамаша, сестра, брат и, в особенности, я
будем очень рады
видеть нашего дорогого «политического мученика».
Мы
видели из описания наружности Зыковой, что это не
было совсем клеветою.
«Маленький антрепренерчик», на которого, как мы
видели, возлагала она надежды, не только ни мало не поправил ее дел, но, напротив, сам обобрал ее в конец и скрылся. Крах предприятия
был, таким образом, полный, и Львенко осталась буквально без гроша, с дефицитом на десятки тысяч рублей.
— Вам, надеюсь, знакомы эти документы? — подал тот ему пачку векселей. — Возьмите и просмотрите, все ли тут? Чего вы боитесь? Надо
было бояться выдавать их, — продолжал он,
видя, что сын, совершенно растерявшись, стоит опустя руки.
Ничего не
будет нового,
Если завтра у него
На спине туза бубнового
Мы
увидим… Ничего!
— Письму я не поверила, — после некоторой паузы снова начала она, — князю Сергию, передавшему мне чужие слова — тоже, потому что я единственная представительница на земле рода графов Завадских, у нас с покойным мужем, единственным сыном своих родителей, детей не
было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело лежит на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до конца моей жизни не
вижу.
— Это ужасно! Надо принять меры, у меня не должно
быть ребенка. Узнает мой муж — он опозорит меня. Моя мать не пустит меня на порог своего дома, знакомые отвернутся… Я застрелюсь, если
увижу, что поздно принять какие бы то ни
было меры.
—
Видите ли вы, уважаемый Николай Леопольдович, хотелось бы этот домик в собственность приобрести, заложен он, так не желательно бы
было с кредитным обществом возиться, чистенький приобрести хотелось бы. Типографию бы свою завести, оно выгоднее, а то не весть сколько денег лишних переплачиваешь…
По окончании молебна из спальни послышался слабый голос больного и княгиня поспешила туда. Князь
был в полном сознании и чувствовал себя сравнительно лучше. Узнав, что о. Иоанн в их доме, он пожелал его
видеть. Приняв от него благословение, он попросил жену и дочерей удалиться.
Около часу провел о. Иоанн в беседе с умирающим, и результатом это беседы
было высказанное князем Василием желание
видеть сына. Обрадованная княгиня тотчас же телеграфировала ему в Москву.
Как человек тоже на своем, хотя и коротком, веку прошедший огонь и воду и медные трубы, он
видел Николая Леопольдовича, «как рыбак рыбака» издалека,
был на стороже и старался влиять в этом смысле и на Надежду Петровну.
«Неужели вся моя возня с этим влюбленным мальчишкой пропала даром! — злобно думала она. — Нет, я
увижу еще унижение княгини Зои! Я
буду отомщена и отомщена жестоко».
Подъезжая к усадьбе, которую он
видел только мельком, никогда не располагая в ней жить и которую посоветовал купить своей жене в виду ожидаемого поднятия цен на земли в этой местности и дешевой цены, он
был поражен сам ее грусть наводящим видом.
— Что же нам
было делать — он его совсем оплел: сами
видите, каким он вернулся из путешествия.
Влачить же далее такую жизнь, как теперь, он
был не в силах, —
видеть горячо любимую женщину при ее настоящей обстановке, под нахальными взорами первых встречных, в атмосфере двухсмысленных острот и анекдотов, прозрачных намеков и предложений — пытка, которую он переносил в течении нескольких лет, становилась для него положительно невыносимой.
В радостном волнении не могла она сомкнуть глаз, лежа в своей роскошной постели, утопая в волнах тончайшего батиста. Лишь под утро заснула она тревожным сном. В двенадцать часов она уже
была одета и стала ждать. До назначенного княгиней часа оставалось два часа. Время казалось ей вечностью. Она сидела в приемной, у одного из окон которой, ближайших к подъезду
была система зеркал, позволявшая
видеть подъезжавшие экипажи.
Она
видела его теперь не тем, чем он
был — угнетенным, потерявшимся, страдающим и страдала сама.