Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!»
Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это
такая безделица, о которой
даже не стоит и говорить.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда
даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером,
так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с
таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.]
что можно оттуда видеть
даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется,
что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и
даже незнакомым; шестой уже одарен
такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого
так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Но это, однако ж, несообразно! это несогласно ни с
чем! это невозможно, чтобы чиновники
так могли сами напугать себя; создать
такой вздор,
так отдалиться от истины, когда
даже ребенку видно, в
чем дело!
У одного из восторжествовавших
даже был вплоть сколот носос, по выражению бойцов, то есть весь размозжен нос,
так что не оставалось его на лице и на полпальца.
В три-четыре недели он уже
так набил руку в таможенном деле,
что знал решительно все:
даже не весил, не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин сукна или иной материи; взявши в руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов.
Если его спросить прямо о чем-нибудь, он никогда не вспомнит, не приберет всего в голову и
даже просто ответит,
что не знает, а если спросить о
чем другом, тут-то он и приплетет его, и расскажет с
такими подробностями, которых и знать не захочешь.
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и
даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась
так,
что он махнул концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
На
что бы, казалось, нужна была Плюшкину
такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не пришлось бы их употребить
даже на два
таких имения, какие были у него, — но ему и этого казалось мало.
Чичиков между тем
так помышлял: «Право, было <бы> хорошо! Можно
даже и
так,
что все издержки будут на его счет. Можно
даже сделать и
так, чтобы отправиться на его лошадях, а мои покормятся у него в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него в деревне, а в дорогу взять его коляску».
У всякого стойло, хотя и отгороженное, но через перегородки можно было видеть и других лошадей,
так что, если бы пришла кому-нибудь из них,
даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно было ему ответствовать тем же тот же час.
А я ее по усам!» Иногда при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с
чего,
так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и
даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек,
так сильно стала перед ним рисоваться,
что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был
даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в
таких случаях принимал несколько книжные обороты:
что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились,
что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся
даже на жизнь его, и
что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и
что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Но общество успело уже запутаться в каких-то других действиях,
даже не совсем приличных дворянину,
так что потом завязались дела и с полицией…
Хотя, конечно, они лица не
так заметные, и то,
что называют второстепенные или
даже третьестепенные, хотя главные ходы и пружины поэмы не на них утверждены и разве кое-где касаются и легко зацепляют их, — но автор любит чрезвычайно быть обстоятельным во всем и с этой стороны, несмотря на то
что сам человек русский, хочет быть аккуратен, как немец.
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то,
что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал
даже все
такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей,
так что Чичиков, вместе с бумагами, получил
даже и все теплое,
что нужно было для покрытия бренного его тела.
Из числа многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно — странно
даже и сказать:
что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон,
что англичанин издавна завидует,
что, дескать, Россия
так велика и обширна,
что даже несколько раз выходили и карикатуры, где русский изображен разговаривающим с англичанином.
Говорили они все как-то сурово,
таким голосом, как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав
таким образом,
что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили
даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе не ароматический.
«Непонятно!» — подумал про себя Чичиков и отправился тут же к председателю палаты, но председатель палаты
так смутился, увидя его,
что не мог связать двух слов, и наговорил
такую дрянь,
что даже им обоим сделалось совестно.
Но
так как все же он был человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал
такими;
даже был доволен,
что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не в шутку тонким уменьем различать способности.
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в
таком смысле:
так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же человек мертвый, стало быть, ему немного в том проку, если бы
даже он и выиграл дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено было
так:
что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в
таком количестве,
что и не захочешь, и наделят
даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и
даже физиономию сделают птичью, и
даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и
даже говорил: «Ведь ты
такой подлец, никогда ко мне не заедешь».
— Ваше сиятельство, ей-богу, этак нельзя называть, тем более
что из <них> есть многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство, очень, очень затруднительны. Бывает
так,
что, кажется, кругом виноват человек: а как войдешь —
даже и не он.
Когда экипаж въехал на двор, господин был встречен трактирным слугою, или половым, как их называют в русских трактирах, живым и вертлявым до
такой степени,
что даже нельзя было рассмотреть, какое у него было лицо.
— В
таком случае знаете ли
что, — сказал <Костанжогло>, — поезжайте к нему теперь же. У меня стоят готовые пролетки. К нему и десяти верст <нет>,
так вы слетаете духом. Вы
даже раньше ужина возвратитесь назад.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь,
так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем,
так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть
даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось,
что в этой комнате лет десять жили люди.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему,
даже вовсе незнакомому, от которого знает,
что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж,
так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или
так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Он отвечал на все пункты
даже не заикнувшись, объявил,
что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и
что он сам продал ему, потому
что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал,
что шпион,
что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и
что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли,
так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Нужно заметить,
что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то,
что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают,
что лучшая часть лица их
так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее,
что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб
даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
И много приходило ему в голову того,
что так часто уносит человека от скучной настоящей минуты, теребит, дразнит, шевелит его и бывает ему любо
даже и тогда, когда уверен он сам,
что это никогда не сбудется.
Ему
даже показалось,
что и один бакенбард был у него меньше и не
так густ, как другой.
— Да хоть бы
даже и в этом смысле, —
что ж тут
такого? — сказал Чичиков.
— Позвольте мне вам заметить,
что это предубеждение. Я полагаю
даже,
что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но
даже, с позволения сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор
так здоров, как нельзя лучше.
Попробовали было заикнуться о Наполеоне, но и сами были не рады,
что попробовали, потому
что Ноздрев понес
такую околесину, которая не только не имела никакого подобия правды, но
даже просто ни на
что не имела подобия,
так что чиновники, вздохнувши, все отошли прочь; один только полицеймейстер долго еще слушал, думая, не будет ли, по крайней мере, чего-нибудь далее, но наконец и рукой махнул, сказавши: «Черт знает
что такое!» И все согласились в том,
что как с быком ни биться, а все молока от него не добиться.
Как она забралась туда, неизвестно, но
так искусно была прописана,
что издали можно было принять ее за мужика, и
даже имя оканчивалось на букву ъ, то есть не Елизавета, а Елизаветъ.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если
даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого
даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все
так обстоятельно и с
такою точностию, которая показывала более,
чем одно простое любопытство.
Даже не происходило в продолжение трех месяцев ничего
такого,
что называют в столицах комеражами, [Комеражи (от фр. le commeragé) — сплетни.]
что, как известно, для города то же,
что своевременный подвоз съестных припасов.
Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!»
так,
что в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он
даже в это время зажмуривал глаза.
Никто не видал, чтобы он хоть раз был не тем,
чем всегда, хоть на улице, хоть у себя дома; хоть бы раз показал он в чем-нибудь участье, хоть бы напился пьян и в пьянстве рассмеялся бы; хоть бы
даже предался дикому веселью, какому предается разбойник в пьяную минуту, но
даже тени не было в нем ничего
такого.
— Я, признаюсь, тоже, — произнесла не без удивления просто приятная дама и почувствовала тут же сильное желание узнать,
что бы
такое могло здесь скрываться. Она
даже произнесла с расстановкой: — А
что ж, вы полагаете, здесь скрывается?
Книга эта читалась вместе с супом, соусом, жарким и
даже с пирожным,
так что иные блюда оттого стыли, а другие принимались вовсе нетронутыми.
Он вдруг смекнул и понял дело и повел себя в отношении к товарищам точно
таким образом,
что они его угощали, а он их не только никогда, но
даже иногда, припрятав полученное угощенье, потом продавал им же.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили,
что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков,
что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда,
что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом,
что он
даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь
такое… да кто же он в самом деле
такой?
— А, например, как же цена? хотя, впрочем, это
такой предмет…
что о цене
даже странно…
Затем писавшая упоминала,
что омочает слезами строки нежной матери, которая, протекло двадцать пять лет, как уже не существует на свете; приглашали Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в душных оградах не пользуются воздухом; окончание письма отзывалось
даже решительным отчаяньем и заключалось
такими стихами...
Впрочем, и трудно было, потому
что представились сами собою
такие интересные подробности, от которых никак нельзя было отказаться:
даже названа была по имени деревня, где находилась та приходская церковь, в которой положено было венчаться, именно деревня Трухмачевка, поп — отец Сидор, за венчание — семьдесят пять рублей, и то не согласился бы, если бы он не припугнул его, обещаясь донести на него,
что перевенчал лабазника Михайла на куме,
что он уступил
даже свою коляску и заготовил на всех станциях переменных лошадей.