Неточные совпадения
Привалова поразило больше всего то,
что в этом кабинете решительно ничего не изменилось за пятнадцать лет его отсутствия, точно он только вчера вышел из него. Все было
так же скромно и просто, и стояла все та же деловая обстановка. Привалову необыкновенно хорошо казалось все: и кабинет, и старик, и
даже самый воздух, отдававший дымом дорогой сигары.
— Опять… — произносила Хиония Алексеевна
таким тоном, как будто каждый шаг Привалова по направлению к бахаревскому дому был для нее кровной обидой. — И
чего он туда повадился? Ведь в этой Nadine, право,
даже интересного ничего нет… никакой женственности. Удивляюсь, где только у этих мужчин глаза… Какой-нибудь синий чулок и… тьфу!..
Не потому,
что они стоят
так дорого, и
даже не потому,
что с этими именно заводами срослись наши лучшие семейные воспоминания, — нет, я люблю их за тот особенный дух, который вносит эта работа в жизнь.
— Отчего же, я с удовольствием взялся бы похлопотать… У меня
даже есть план, очень оригинальный план. Только с одним условием: половина ваша, а другая — моя. Да… Но прежде
чем я вам его раскрою, скажите мне одно: доверяете вы мне или нет?
Так и скажите,
что думаете в настоящую минуту…
— Гм… Я удивляюсь одному,
что вы
так легко смотрите на Привалова и
даже не постарались изучить его характер, а между тем — это прежде всего.
— Ну, брат, не ври, меня не проведешь, боишься родителя-то? А я тебе скажу,
что совершенно напрасно. Мне все равно, какие у вас там дела, а только старик
даже рад будет. Ей-богу… Мы прямо на маменькину половину пройдем. Ну,
так едешь,
что ли? Я на своей лошади за тобой приехал.
Веревкин для
такого сорта поручений был самый золотой человек, потому
что, несмотря на величайшие затруднения и препятствия при их выполнении, он
даже не задавал себе вопроса, для
чего нужен был Антониде Ивановне Привалов, нужен именно сегодня, а не в другое время.
— Вы
так много насказали про Лоскутова, Игнатий Львович,
что я
даже немного начинаю бояться его, — пошутил Привалов.
Привалов
так привык к выходкам этого странного человека,
что даже не обиделся на
такой странный оборот разговора.
В дверях столовой он столкнулся с Верочкой. Девушка не испугалась по обыкновению и
даже не покраснела, а посмотрела на Привалова
таким взглядом, который отозвался в его сердце режущей болью. Это был взгляд врага, который не умел прощать, и Привалов с тоской подумал: «За
что она меня ненавидит?»
Почтенная дама не могла вынести
даже одной мысли,
что эта Хина, кажется, мечтает устраивать у себя
такие же soirees, как она, Агриппина Филипьевна.
Хиония Алексеевна готова была
даже заплакать от волнения и благодарности. Половодова была одета, как всегда, богато и с тем вкусом, как унаследовала от своей maman. Сама Антонида Ивановна разгорелась на морозе румянцем во всю щеку и была
так заразительно свежа сегодня, точно разливала кругом себя молодость и здоровье. С этой женщиной ворвалась в гостиную Хионии Алексеевны первая слабая надежда, и ее сердце задрожало при мысли,
что, может быть, еще не все пропало, не все кончено…
Ляховский дошел до того,
что даже прятался от Веревкина и, как был, в своем ваточном пальто и в туфлях, в
таком костюме и улепетывал куда-нибудь в сад или в конюшню.
Везде было
так много света,
что Привалов
даже немного прищурил глаза; лица мешались в пестрой разноцветной куче, шевелившейся и гудевшей, как пчелиный рой.
Антонида Ивановна тихонько засмеялась при последних словах, но как-то странно,
даже немного болезненно,
что уж совсем не шло к ее цветущей здоровьем фигуре. Привалов с удивлением посмотрел на нее. Она тихо опустила глаза и сделала серьезное лицо. Они прошли молча весь зал, расталкивая публику и кланяясь знакомым. Привалов чувствовал,
что мужчины с удивлением следили глазами за его дамой и отпускали на ее счет разные пикантные замечания, какие делаются в
таких случаях.
— А сознайтесь, ведь вы никогда
даже не подозревали,
что я могу задумываться над чем-нибудь серьезно… Да? Вы видели только, как я дурачилась, а не замечали тех причин, которые заставляли меня дурачиться…
Так узнайте же,
что мне все это надоело, все!.. Вся эта мишура, ложь, пустота давят меня…
Пользуясь хорошим расположением хозяина, Бахарев заметил,
что он желал бы переговорить о деле, по которому приехал. При одном слове «дело» Ляховский весь изменился, точно его ударили палкой по голове.
Даже жалко было смотреть на него, —
так он съежился в своем кресле,
так глупо моргал глазами и сделал
такое глупое птичье лицо.
— Нет, ты слушай… Если бы Привалов уехал нынче в Петербург, все бы дело наше вышло швах: и мне, и Ляховскому, и дядюшке — шах и мат был бы. Помнишь, я тебя просил в последний раз во
что бы то ни стало отговорить Привалова от
такой поездки,
даже позволить ему надеяться… Ха-ха!.. Я не интересуюсь,
что между вами там было, только он остался здесь, а вместо себя послал Nicolas. Ну, и просолил все дело!
Ведь ты порядочный эгоист, если разобрать, потому
что не хочешь никак помириться
даже с
такими моими капризами, как Хина или Александр Павлыч…
Всех довольнее предстоящей свадьбой, конечно, была Хиония Алексеевна. Она по нескольку раз в день принималась плакать от радости и всех уверяла,
что давно не только все предвидела, но
даже предчувствовала. Ведь Сергей Александрыч
такой прекрасный молодой человек и
такой богатый, а Зося
такая удивительная красавица — одним словом, не оставалось никакого сомнения,
что эти молодые люди предусмотрительной природой специально были созданы друг для друга.
Гости не выходили из дому, и каждый день придумывалось какое-нибудь новое развлечение,
так что в конце концов Привалов почувствовал себя в своем собственном доме тоже гостем,
даже немного меньше — посторонним человеком, который попал в эту веселую компанию совершенно случайно.
Положение Привалова с часу на час делалось все труднее. Он боялся сделаться пристрастным
даже к доктору. Собственное душевное настроение слишком было напряжено,
так что к действительности начали примешиваться призраки фантазии, и расстроенное воображение рисовало одну картину за другой. Привалов
даже избегал мысли о том,
что Зося могла не любить его совсем, а также и он ее. Для него ясно было только то,
что он не нашел в своей семейной жизни своих самых задушевных идеалов.
Вы настолько эгоистичны,
что не можете примириться
даже с теми детскими прихотями, на какие имеет полное право всякая молоденькая женщина, особенно
такая красавица, как Зося.
— Да, тут вышла серьезная история… Отец, пожалуй бы, и ничего, но мать — и слышать ничего не хочет о примирении. Я пробовал было замолвить словечко; куда, старуха на меня
так поднялась,
что даже ногами затопала. Ну, я и оставил. Пусть сами мирятся… Из-за
чего только люди кровь себе портят, не понимаю и не понимаю. Мать не скоро своротишь: уж если
что поставит себе — кончено, не сдвинешь. Она ведь тогда прокляла Надю… Это какой-то фанатизм!.. Вообще старики изменились: отец в лучшую сторону, мать — в худшую.
— Ведь Надежда-то Васильевна была у меня, — рассказывала Павла Ивановна, вытирая слезы. — Как же, не забыла старухи… Как тогда услыхала о моей-то Кате,
так сейчас ко мне пришла. Из себя-то постарше выглядит, а
такая красивая девушка… ну, по-вашему, дама. Я еще полюбовалась ею и
даже сказала, а она как покраснеет вся. Об отце-то тоскует, говорит… Спрашивает, как и
что у них в дому… Ну, я все и рассказала. Про тебя тоже спрашивала, как живешь, да я ничего не сказала: сама не знаю.
Игра продолжалась часа три,
так что Марья Степановна
даже испугалась, когда взглянула на часы.
Веревкин каждый день ездил в бахаревский дом. Его появление всегда оживляло раскольничью строгость семейной обстановки, и
даже сама Марья Степановна как-то делалась мягче и словоохотливее.
Что касается Верочки, то эта умная девушка не предавалась особенным восторгам, а относилась к жениху, как относятся благоразумные больные к хорошо испытанному и верному медицинскому средству. Иногда она умела очень тонко посмеяться над простоватой «натурой» Nicolas, который
даже смущался и начинал
так смешно вздыхать.
Больной неистовствовал и бесновался,
так что его приходилось
даже связывать, иначе он разбил бы себе голову или убил первого, кто подвернулся под руку.
— Всем по куску досталось, все сорвали, а наследников ограбили! От приваловских миллионов
даже дыму не осталось… Много я видел на своем веку всяких пакостей, а
такую еще вижу в первый раз. А
что Привалов?
— Они встали; пожалуйте, Василий Назарыч, — говорил Нагибин, появляясь в дверях. — Я сказал им,
что приведу
такого гостя,
такого гостя, о каком они и думать не смеют. Сначала не поверили, а потом точно
даже немножко испужались…
Надежда Васильевна почувствовала,
что вот теперь-то и начнется то тяжелое объяснение, которого она
так боялась все время. Она
даже побледнела вся и опустила глаза.
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!»
Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое,
что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно
так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это
такая безделица, о которой
даже не стоит и говорить.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда
даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером,
так что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с
таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.]
что можно оттуда видеть
даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется,
что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и
даже незнакомым; шестой уже одарен
такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого
так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.