Неточные совпадения
— Так, усыновила. Он теперь не Landau больше, а
граф Беззубов. Но дело не в том, а Лидия — я ее очень люблю, но у нее голова не на месте — разумеется, накинулась теперь на этого Landau, и без него ни у нее, ни у Алексея Александровича ничего не решается, и поэтому судьба вашей сестры теперь в
руках этого Landau, иначе
графа Беззубова.
Услыхав с другой стороны подъезда шаги, всходившие на лестницу, обер-кельнер обернулся и, увидав русского
графа, занимавшего у них лучшие комнаты, почтительно вынул
руки из карманов и, наклонившись, объяснил, что курьер был и что дело с наймом палаццо состоялось.
— Когда-нибудь, — отвечал
граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в
руки пистолета.
— Прошу покорно, садитесь, а меня извините. Я буду ходить, если позволите, — сказал он, заложив
руки в карманы своей куртки и ступая легкими мягкими шагами по диагонали большого строгого стиля кабинета. — Очень рад с вами познакомиться и, само собой, сделать угодное
графу Ивану Михайловичу, — говорил он, выпуская душистый голубоватый дым и осторожно относя сигару ото рта, чтобы не сронить пепел.
— Татьяна Марковна остановила его за
руку: «Ты, говорит, дворянин, а не разбойник — у тебя есть шпага!» и развела их. Драться было нельзя, чтоб не огласить ее. Соперники дали друг другу слово:
граф — молчать обо всем, а тот — не жениться… Вот отчего Татьяна Марковна осталась в девушках… Не подло ли распускать такую… гнусную клевету!
Кузина твоя увлеклась по-своему, не покидая гостиной, а
граф Милари добивался свести это на большую дорогу — и говорят (это папа разболтал), что между ними бывали живые споры, что он брал ее за
руку, а она не отнимала, у ней даже глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, — звал в парк вдвоем, являлся в другие часы, когда тетки спали или бывали в церкви, и, не успевая, не показывал глаз по неделе.
— И тут вы остались верны себе! — возразил он вдруг с радостью, хватаясь за соломинку, — завет предков висит над вами: ваш выбор пал все-таки на
графа! Ха-ха-ха! — судорожно засмеялся он. — А остановили ли бы вы внимание на нем, если б он был не
граф? Делайте, как хотите! — с досадой махнул он
рукой. — Ведь… «что мне за дело»? — возразил он ее словами. — Я вижу, что он, этот homme distingue, изящным разговором, полным ума, новизны, какого-то трепета, уже тронул, пошевелил и… и… да, да?
— За этот вопрос дайте еще
руку. Я опять прежний Райский и опять говорю вам: любите, кузина, наслаждайтесь, помните, что я вам говорил вот здесь… Только не забывайте до конца Райского. Но зачем вы полюбили…
графа? — с улыбкой, тихо прибавил он.
—
Граф, — сказал он генералу, — искренно жалеет, что не имеет времени принять ваше превосходительство. Он вас благодарит и поручил мне пожелать вам счастливого пути. — При этом Дубельт распростер
руки, обнял и два раза коснулся щеки генерала своими усами.
Вдруг
рука его сделала чуть заметное движение, и в
графе появилась красиво начерченная единица и точка; другое движение — и в
графе поведения другая единица и точка.
— Имею честь представиться, — тотчас же закривлялся Ванька-Встанька, по-военному прикладывая
руку к козырьку, — тайный почетный посетитель местных благоугодных заведений, князь Бутылкин,
граф Наливкин, барон Тпрутинкевич-Фьютинковский.
Простой, обыкновенный человек, даже еще и с титулом
графа, человек, у которого две
руки, две ноги, два глаза, два уха и один нос, человек, который, как и все мы, ест, пьет, дышит, сморкается и спит… и вдруг он самыми простыми словами, без малейшего труда и напряжения, без всяких следов выдумки взял и спокойно рассказал о том, что видел, и у него выросла несравненная, недосягаемая, прелестная и совершенно простая повесть.
— Оспоривать с дубиной в
руках! — перебил дядя, — мы не в киргизской степи. В образованном мире есть другое орудие. За это надо было взяться вовремя и иначе, вести с
графом дуэль другого рода, в глазах твоей красавицы.
— Не за что! нет, дядюшка, это уж из
рук вон! Положим,
граф… еще так… он не знал… да и то нет! а она? кто же после этого виноват? я?
Гости разошлись. Ушел и
граф. Наденька этого не знала и не спешила домой. Адуев без церемонии ушел от Марьи Михайловны в сад. Наденька стояла спиной к Александру, держась
рукой за решетку и опершись головой на
руку, как в тот незабвенный вечер… Она не видала и не слыхала его прихода.
— Теперь скажи, — продолжал дядя, грея стакан с вином в обеих
руках, — за что ты хотел стереть
графа с лица земли?
Да и ты сам не отдал ли ее
графу обеими
руками? оспоривал ли ты ее?
— Я вас поправлю, есть еще один, который погубил вашу военную карьеру. По нему заплатил
граф Потоцкий, а ему я, — подал князь Василий сыну вексель в десять тысяч рублей с подложным бланком
графа. Виктор взял его, подержал почти бессознательно в
руках и возвратил отцу.
— Она, — ответил сенатор и, обратив все свое внимание на вошедшего с дочерью губернского предводителя, рассыпался перед ним в любезностях, на которые Крапчик отвечал довольно сухо; мало того: он, взяв с несколько армейскою грубостью
графа под
руку, отвел его в сторону и проговорил...
— Оказия, — разводил, между тем,
руками староста, разглядывая труп, — и ведь надо же было ей в невод попасть… Да и не впору, потому
граф за последние дни и так туча тучей ходит, а тут эдакая напасть, прости Господи, нанесла ее нелегкая… царство ей небесное, тоже могилку свою, чай, ищет, сердешная.
Возвращаясь раз осенью из бывших саперных рот близ мызы
графа Сперанского мимо мызы, занимаемой
графом, Семен Павлович взглянул в окно и увидал, что Аракчеев не только машет ему
рукою, но и стучит в оконную раму.
Степан Васильев, все продолжая ворчать, добрел до своей комнатки, опустился на стул у столика, покрытого цветною скатертью и, исчерпав по адресу
графа весь свой лексикон заочных ругательств, тоже задумался, склонив свою голову на
руки.
Так решил
граф Аракчеев и начал припоминать все мелкие заботы, которыми окружала его эта женщина, угадывавшая его желания по взгляду, по мановению его
руки… Даже устранение с его пути Бахметьевой, устранение, несомненно, преступное, но явившееся единственным исходом, чтобы избегнуть громкого скандала, в его глазах явилось почти доблестным поступком Минкиной… Из любви к нему она не останавливалась перед преступлениями!..
Граф Алексей Андреевич стоял у письменного стола, опершись на него обеими
руками, в видимо деланной официальной позе.
Не спав почти всю ночь, Азиатов явился к
графу в шесть часов утра и застал его с чайником в
руке, так как после трагической смерти Настасьи Федоровны он редко кому доверял приготовлять чай, разве только приезжим дамам или Татьяне Борисовне, которой в то время уже не было.
Чувство это доходило до того, что
граф почти бесповоротно решил в своем уме, что лучше он лишится ее, чем отдаст ее своими
руками другому. Это было чувство скупца, дрожащего над своими сокровищами, лежащими совершенно без пользы для него самого в его сундуках.
«Несомненно, что она призывает меня только для медицинской помощи… Разве я, безумец, не понимаю то расстояние, которое разделяет ничтожного помощника аптекаря от фаворитки первого вельможи в государстве, фаворитки властной, всесильной, держащей в своих
руках не только подчиненных грозного
графа, но и самого его, перед которым трепещет вся Россия» — неслось в голове Воскресенского.
При малейшем возражении и отказе со стороны
графа, она поднимала такую бурю, бросалась на пол, билась
руками и ногами и так неистово кричала, что Алексей Андреевич кончал тем, что исполнял каприз «взбалмошной девчонки», как он обзывал, и то не в глаза, Татьяну Борисовну.
Во главе этой партии даже стоял крестник
графа Петр Андреевич Клейнмихель, обязанный Аракчееву всей своей карьерой. Что же касается до императора Николая Павловича, то он, как и брат его, Константин Павлович, высоко ценил заслуги и способности Алексея Андреевича, бывшего правой
рукой их венценосного брата во все время его царствования.
Настасья Федоровна совершенно неожиданно для
графа схватила его
руку и стала покрывать ее жаркими поцелуями.
Граф Аракчеев, по-прежнему, не спуская взгляда с циферблата часов и не поворачивая головы к вошедшему, слегка приподнял
руку и ткнул молча пальцем в этот циферблат.
Слезы неподдельного восторга всегда катились из глаз
графа Аракчеева, когда он повторял эти слова великого князя. Со вступлением его на престол, Алексей Андреевич видел возможность для себя удалиться от дел — судьба горячо любимого им отечества была, по его мнению, в надежных
руках.
Андрей Павлович встал с кресла, пододвинутого им к кровати, вышел в кабинет и тотчас же вернулся, держа в правой
руке розовый пригласительный билет на свадьбу
графа Аракчеева.
Когда в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500 душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда на жительство вместе с Настасьей Федоровной и последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных дел, всесильного
графа, правой
руки молодого государя, занятого в то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
Граф нахмурил брови, быстро отнял
руку, протянутую было для того, чтобы обнять жену, и сухо сказал...
Государь движением
руки подозвал к окну
графа Аракчеева, продолжавшего насупившись стоять у камина.
Михаил Андреевич не счел нужным рекомендоваться Фотяю, державшему в левой
руке письмо
графа Аракчеева. По этому письму он уже знал, кто стоял перед ним.
Толпы нищих стали собираться на угол Литейной и Кирочной улицы к дому 2-й артиллерийской бригады, где жил
граф Аракчеев, и получали щедрую милостыню из
рук молодой графини, их ангела-хранителя.
Она снова стала покрывать поцелуями его
руку, которую он по забывчивости оставил в ее
руке. От сильного движения ворот ее рубашки расстегнулся, и перед глазами
графа мелькнула ее обнаженная грудь. Она заметила это, выпустила его
руку и стала торопливо застегиваться, но он уже привлек ее к себе.
— C'est fini, Monseigneur, courage maintenant, donnez l'exemple! [Все кончено, государь, мужайтесь теперь, подавайте пример!] — сказал
граф и повел его под
руку.
—
Граф Алексей Андреевич не нынче-завтра сделает нам честь и будет просить
руки нашей дочери. Он сегодня незадолго до вашего приезда очень прозрачно намекнул об этом.
Граф почтительно поцеловал эту
руку.
— Так пришли же ко мне своих настоящих несчастных! — проговорил
граф после некоторой паузы и, поцеловав
руку жены, вышел.
—
Граф Алексей Андреевич, — торжественным тоном заговорил Федор Николаевич, — сделал нам великую честь и просит твоей
руки, мы с матерью согласны, согласна ли ты?
Государь удивленно вскинул свои чудные глаза на говорившего, оставил одну из польских дам, с которой до этого времени разговаривал, взял флигель-адъютанта под
руку и отошел с ним в отдаленный угол залы, на ходу движением
руки подозвав к себе
графа Аракчеева.
На Татьяну Борисовну, как выражались дворовые села Грузина, «находило» — она то убегала в лес даже в суровую осень и пропадала там по целым дням, пока, по распоряжению
графа, посланные его не находили ее сидящей под деревом в каком-то оцепенении и не доставляли домой, то забиралась в собор и по целым суткам молилась до изнеможения, и тут уже никакие посланные не в состоянии были вернуть ее в дом, пока она не падала без чувств и ее не выносили из церкви на
руках, то вдруг, выпросив у
графа бутылку вина, пила и поила вином дворовых девушек, заставляла их петь песни и водить хороводы, сама принимала участие в этих забавах, вдруг задумывалась в самом их разгаре, а затем начинала неистово хохотать и хохотала до истерического припадка.
— Быть так… значит, Хвостова… вам и книги в
руки… — прогнусил
граф после некоторого раздумья.
— А коли тебе хочется, так и будет обеспечен, подумаем, сделаем, — поспешно согласился
граф, встал и вышел, поцеловав
руку жены.
Забыта была царская опала, забыто было торжество врагов, и
граф в самом радужном настроении прибыл в Грузино и взял в дрожащие от радостного волнения
руки своего первенца.
17 июля 1812 года в Свенцянах государь вновь просил его взять военное ведомство в свое управление, но
граф отклонил это, хотя в течение всей войны, как тайная переписка, так все секретные донесения и высочайшие повеления шли через его
руки.