Неточные совпадения
«
Вон оно как! — подумал про себя Чичиков. — Хорошо же,
что я у Собакевича перехватил ватрушку да ломоть бараньего бока».
— Накаливай, накаливай его! пришпандорь кнутом
вон того, того, солового,
что он корячится, как корамора!» [Корамора — большой, длинный, вялый комар; иногда залетает в комнату и торчит где-нибудь одиночкой на стене.
Увидя,
что речь повернула
вона в какую сторону, Петрушка закрутил только носом. Хотел он было сказать,
что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.
—
Вон опять один умник —
что вы думаете у себя завел?
«Вишь ты, — сказал один другому, —
вон какое колесо!
что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.
— А вот
что! — сказал барин, очутившийся на берегу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. — Это ничего, на это не глядите; а вот штука,
вон где!.. А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!
Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на
чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход — и
вон она понеслась, понеслась, понеслась!..
— Вот граница! — сказал Ноздрев. — Все,
что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который
вон синеет, и все,
что за лесом, все мое.
— А я скажу: «Не за
что! ей-богу, не за
что, не брала я…» Да
вон она лежит на столе. Всегда понапраслиной попрекаете!
— Это вам так показалось. Ведь я знаю,
что они на рынке покупают. Купит
вон тот каналья повар,
что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть.
Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье!
вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Ваше благородие, — сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби не доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево?
Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят,
что проведут, если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только
что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому
что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, —
вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть!
Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй
что из благородных будет, из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
Вон Варенц семь лет с мужем прожила, двух детей бросила, разом отрезала мужу в письме: «Я сознала,
что с вами не могу быть счастлива.
Мамаша
вон пишет,
что «Дунечка многое может снести».
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно,
что он сказал сейчас ужасную ложь,
что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об
чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно,
что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел
вон из комнаты.
— Хоть бы умереть-то дали спокойно! — закричала она на всю толпу, —
что за спектакль нашли! С папиросами! Кхе-кхе-кхе! В шляпах войдите еще!.. И то в шляпе один…
Вон! К мертвому телу хоть уважение имейте!
«Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе,
что если будешь веровать, увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю тебя,
что ты услышал меня. Я и знал,
что ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили,
что ты послал меня. Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь! иди
вон. И вышел умерший...
— А может, я где-нибудь клад нашел, а ты не знаешь? Вот я вчера и расщедрился…
Вон господин Заметов знает,
что я клад нашел!.. Вы извините, пожалуйста, — обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, —
что мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
«
Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад,
что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!..»
— Так вот ты где! — крикнул он во все горло. — С постели сбежал! А я его там под диваном даже искал! На чердак ведь ходили! Настасью чуть не прибил за тебя… А он
вон где! Родька!
Что это значит? Говори всю правду! Признавайся! Слышишь?
— Надоели они мне очень вчера, — обратился вдруг Раскольников к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, — я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня не сыскали, и денег кучу с собой захватил.
Вон господин Заметов видел деньги-то. А
что, господин Заметов, умен я был вчера али в бреду, разрешите-ка спор!
Говорят
вон, в Севастополе, сейчас после Альмы, [После поражения русской армии в сражении на реке Альме 8 сентября 1854 г. во время Крымской войны (1853–1856).] умные-то люди уж как боялись,
что вот-вот атакует неприятель открытою силой и сразу возьмет Севастополь; а как увидели,
что неприятель правильную осаду предпочел и первую параллель открывает, так куды, говорят, обрадовались и успокоились умные-то люди-с: по крайности на два месяца, значит, дело затянулось, потому когда-то правильной-то осадой возьмут!
Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки,
вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши,
что козаков было тринадцать человек.
— А хотел бы я поглядеть, как они нам обрежут чубы! — говорил Попович, поворотившись перед ними на коне. И потом, поглядевши на своих, сказал: — А
что ж? Может быть, ляхи и правду говорят. Коли выведет их
вон тот пузатый, им всем будет добрая защита.
Но
чем ту Бочку ни нальёт,
А винный дух всё
вон нейдёт,
И с Бочкой, наконец, он принуждён расстаться.
Пастух под тенью спал, надеяся на псов,
Приметя то, змея из-под кустов
Ползёт к нему,
вон высунувши жало;
И Пастуха на свете бы не стало:
Но сжаляся над ним, Комар,
что было сил,
Сонливца укусил.
Проснувшися, Пастух змею убил;
Но прежде Комара спросонья так хватил,
Что бедного его как не бывало.
— Да, много хлопот, — говорил он тихонько. —
Вон хоть бы в плане — пропасть еще работы!.. А сыр-то ведь оставался, — прибавил он задумчиво, — съел этот Захар, да и говорит,
что не было! И куда это запропастились медные деньги? — говорил он, шаря на столе рукой.
— На вот, выколоти-ко ковер, — хрипел он повелительно, или: — Ты бы перебрала
вон,
что там в углу навалено, да лишнее вынесла бы в кухню, — говорил он.
— Теперь, теперь! Еще у меня поважнее есть дело. Ты думаешь,
что это дрова рубить? тяп да ляп?
Вон, — говорил Обломов, поворачивая сухое перо в чернильнице, — и чернил-то нет! Как я стану писать?
Хочешь сесть, да не на
что; до
чего ни дотронулся — выпачкался, все в пыли; вымыться нечем, и ходи
вон с этакими руками, как у тебя…
— А
вон в этот, как его? Да в сад,
что ли…
«
Что, если тут коварство, заговор… И с
чего я взял,
что она любит меня? Она не сказала: это сатанинский шепот самолюбия! Андрей! Ужели?.. быть не может: она такая, такая…
Вон она какая!» — вдруг радостно сказал он, завидя идущую ему навстречу Ольгу.
— Ах, нет! Ты все свое! Как не надоест!
Что такое я хотела сказать?.. Ну, все равно, после вспомню. Ах, как здесь хорошо: листья все упали, feuilles d’automne [осенние листья (фр.).] — помнишь Гюго? Там
вон солнце, Нева… Пойдем к Неве, покатаемся в лодке…
— Это я по сырости поеду! И
чего я там не видал?
Вон дождь собирается, пасмурно на дворе, — лениво говорил Обломов.
— Ну, это
что? — говорил все тот же лакей. — Коли ругается, так это слава Богу, дай Бог такому здоровья… А как все молчит; ты идешь мимо, а он глядит, глядит, да и вцепится,
вон как тот, у которого я жил. А ругается, так ничего…
— Ах! — с сильной досадой произнес Обломов, подняв кулаки к вискам. — Поди
вон! — прибавил он грозно. — Если ты когда-нибудь осмелишься рассказывать про меня такие глупости, посмотри,
что я с тобой сделаю! Какой яд — этот человек!
— И увидишь, — продолжал он, —
что тетке твоей сделается дурно, дамы бросятся
вон, а мужчины лукаво и смело посмотрят на тебя…
— Ну,
чего рассказывать! — говорит смущенный Лука Савич. — Это все
вон Алексей Наумыч выдумал: ничего и не было совсем.
Он мало об этом заботился. Когда сын его воротился из университета и прожил месяца три дома, отец сказал,
что делать ему в Верхлёве больше нечего,
что вон уж даже Обломова отправили в Петербург,
что, следовательно, и ему пора.
—
Вон она сама, — говорил Захар, указывая на полуотворенную дверь боковой комнаты. — Это у них буфет,
что ли; она тут и работает, тут у них чай, сахар, кофе лежит и посуда.
— Те
что? Такие же замарашки, как я сама, — небрежно говорила она, — они родились в черном теле, а этот, — прибавляла она почти с уважением об Андрюше и с некоторою если не робостью, то осторожностью лаская его, — этот — барчонок!
Вон он какой беленький, точно наливной; какие маленькие ручки и ножки, а волоски как шелк. Весь в покойника!
«Да, я „какой-то!“ — думал он в робком унынии. — Меня знают, потому
что я друг Штольца. — Зачем я у Ольги? — „Dieu sait…“
Вон,
вон, эти франты смотрят на меня, потом на ложу Ольги!»
—
Вона! Ты
что за святой! — сказал кум.
—
Что за дьявол?
Что я выдумываю?
Вон, уж на хозяйской половине говорят…
—
Что за дурак! разве это не правда? — сказал Захар. —
Вон я и кости, пожалуй, покажу…
— Дался вам этот Екатерингоф, право! — с досадой отозвался Обломов. — Не сидится вам здесь? Холодно,
что ли, в комнате, или пахнет нехорошо,
что вы так и смотрите
вон?
— Другой — кого ты разумеешь — есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке; он и выспится себе на войлоке где-нибудь на дворе.
Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру.
Вон, Лягаев, возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет… «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
—
Что там? — с нетерпением спросил он. — Поди
вон!