Неточные совпадения
«Вишь ты, — сказал один другому, —
вон какое колесо!
что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.
— Вот граница! — сказал Ноздрев. — Все,
что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который
вон синеет, и все,
что за лесом, все мое.
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть.
Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье!
вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой я всё просадил! Чувствовал,
что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Накаливай, накаливай его! пришпандорь кнутом
вон того, того, солового,
что он корячится, как корамора!» [Корамора — большой, длинный, вялый комар; иногда залетает в комнату и торчит где-нибудь одиночкой на стене.
— Это вам так показалось. Ведь я знаю,
что они на рынке покупают. Купит
вон тот каналья повар,
что выучился у француза, кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца.
«
Вон оно как! — подумал про себя Чичиков. — Хорошо же,
что я у Собакевича перехватил ватрушку да ломоть бараньего бока».
— А я скажу: «Не за
что! ей-богу, не за
что, не брала я…» Да
вон она лежит на столе. Всегда понапраслиной попрекаете!
Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на
чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход — и
вон она понеслась, понеслась, понеслась!..
Увидя,
что речь повернула
вона в какую сторону, Петрушка закрутил только носом. Хотел он было сказать,
что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.
— А вот
что! — сказал барин, очутившийся на берегу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. — Это ничего, на это не глядите; а вот штука,
вон где!.. А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!
—
Вон опять один умник —
что вы думаете у себя завел?
«Да, Василий Дмитрич, худо; пришли бы вы ко мне деньками двумя пораньше — и ничего бы, как рукой бы снял; а теперь у вас воспаление,
вон что; того и гляди антонов огонь сделается».
— Совсем несчастный! Чуть-чуть бы по-другому судьба сложилась, и он бы другой был. Такие люди не умеют гнуться, а прямо ломаются. Тогда много греха на душу взял старик Михей Зотыч, когда насильно женил его на Серафиме. Прежде-то всегда так делали, а по нынешним временам говорят, что свои глаза есть. Михей-то Зотыч думал лучше сделать, чтобы Галактион не сделал так, как брат Емельян, а оно
вон что вышло.
— Да что ж это такое будет, Василий Фадеич?.. — заговорили двое-трое из рабочих. — Вечор ты сам учил нас говорить покрепче с хозяином, а теперь
вон что зачал толковать. Нешто это по-божески?
Неточные совпадения
— Ваше благородие, — сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби не доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево?
Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят,
что проведут, если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только
что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому
что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, —
вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Ах, стыд-то какой теперь завелся на свете, господи! Этакая немудреная, и уж пьяная! Обманули, это как есть!
Вон и платьице ихнее разорвано… Ах, как разврат-то ноне пошел!.. А пожалуй
что из благородных будет, из бедных каких… Ноне много таких пошло. По виду-то как бы из нежных, словно ведь барышня, — и он опять нагнулся над ней.
Вон Варенц семь лет с мужем прожила, двух детей бросила, разом отрезала мужу в письме: «Я сознала,
что с вами не могу быть счастлива.
Мамаша
вон пишет,
что «Дунечка многое может снести».