Неточные совпадения
— Ну да, так!.. Для этого только!.. — горячилась дама. — Кокетничала, потому что самой это приятно
было; но главное, досадно, — зачем притворничать? Я как-то посмеялась ей насчет этого Бегушева, она вдруг надулась! «Я вовсе, говорит,
не так скоро и ветрено дарю мои привязанности!..» Знаешь, мне
хотела этим маленькую шпильку сказать!
Нет никакого сомнения, что Янсутский и m-me Меровою, и ее каретою с жеребцами, и своим экипажем, и даже возгласом: «В Яхт-клуб!»
хотел произвесть некоторый эффект в глазах Бегушева. Он, может
быть, ожидал даже возбудить в нем некоторое чувство зависти, но тот на все эти блага
не обратил никакого внимания и совершенно спокойно сел в свою, тоже очень хорошую карету.
— Да, я знаю, вы даже рады этому! — сказала Домна Осиповна. — Однако что же я
не спрошу вас: вы чаю, может
быть,
хотите?
— А, если бы вопрос только о жизни
был, тогда и говорить нечего; но тут
хотят шубу на шубу надеть, сразу хапнуть, как екатерининские вельможи делали: в десять лет такие состояния наживали, что после три-четыре поколения мотают, мотают и все-таки промотать
не могут!..
Бегушев, вероятно очень мучимый жаждою, сразу
было хотел выпить целый стакан, но вдруг приостановился, поморщился немного, поставил стакан снова на стол и даже поотодвинул его от себя: чай хоть и
был приготовлен из особого ящика, но
не совсем, как видно, ему понравился. Домна Осиповна заметила это и постаралась внимание Бегушева отвлечь на другое.
— Очень! — отвечала Домна Осиповна. — И это чувство во мне, право, до какой-то глупости доходило, так что когда я совершенно ясно видела его холодность, все-таки никак
не могла удержаться и раз ему говорю: «Мишель, я молода еще… — Мне всего тогда
было двадцать три года… — Я
хочу любить и
быть любимой! Кто ж мне заменит тебя?..» — «А любой, говорит, кадет, если
хочешь…»
— Изменяется, но только к худшему!.. — отвечал Бегушев. — Скотина совершенная стал: третьего дня у меня обедали кой-кто… я только что заикнулся ему, что мы все
есть хотим, ну и кончено: до восьми часов и
не подал обеда.
— Но кто ж его возьмет без меня? — возразил Бегушев. — У него вот пять человек ребятишек; он с супругой занимает у меня четыре комнаты… наконец, я ему говорю: «
Не делай ничего, пользуйся почетным покоем, лакей и без тебя
есть!» Ничуть
не бывало — все
хочет делать сам… глупо… лениво… бестолково!
— Я
не знаю,
есть ли перевод, но я слушал это в германских университетах, когда года два тому назад ездил за границу и
хотел несколько возобновить свои сведения в естественных науках.
— Знаю я это! Но пусть на картинках это так и
будет; носить же и надевать на себя такое платье я никогда бы
не хотела, — произнесла она капризным голосом.
— Нет,
не хочу!.. — отвечал отрывисто Янсутский (надменный вид Тюменева никак
не мог выйти из его головы). — А у меня еще гость
будет — этот Тюменев, — присовокупил он.
На безденежное место тоже больше стараются упрятать человека маленького, смирного,
не горлопана; ну, а где деньгами пахнет, так там, извините, каждый ладит или сам сесть, а коли сам сесть
не хочет, так посадит друга и приятеля, — а
не то, чтобы думали: каков
есть внутри себя человек.
— Так надо сказать-с, — продолжал он, явно разгорячившись, — тут кругом всего этого стена каменная построена: кто попал за нее и узнал тамошние порядки — ну и сиди, благоденствуй; сору только из избы
не выноси да гляди на все сквозь пальцы; а уж свежего человека
не пустят туда. Вот теперь про себя мне сказать: уроженец я какой бы то ни
было там губернии; у меня нет ни роду, ни племени; человек я богатый,
хотел бы, может, для своей родины невесть сколько добра сделать, но мне
не позволят того!
— А говорю вообще про дворянство; я же — слава богу! — вон у меня явилась способность писать проекты; я их более шести написал, один из них уже и утвержден, так что я недели через две пятьдесят тысяч за него получу; но комизм или, правильнее сказать, драматизм заключается в том, что через месяц я
буду иметь капитал, которого, вероятно, хватит на всю остальную мою жизнь, но теперь сижу совершенно без денег, и взять их неоткуда: у дочери какой
был маленький капиталец, перебрал весь; к этим же разным торгашам я обращаться
не хочу, потому что люблю их держать в почтительном отдалении от себя, чтобы они мне
были обязаны, а
не я им!
—
Не знаю, я сейчас пойду и расспрошу горничную, — проговорила Домна Осиповна и
хотела было идти.
— Никто… Прокофий
хотел было сбегать за доктором, —
не приказали!
— Друг мой, как вы
хотите, но я сейчас же поеду за доктором. Вы
будете лечиться,
не правда ли?
Сам он, разумеется,
не пошел, а послал одного из лакеев, и через несколько минут к Домне Осиповне вышел Перехватов, мужчина лет тридцати пяти, очень красивый из себя и, по случайному, конечно, стечению обстоятельств, в красоте его
было нечто схожее с красотою Домны Осиповны: тоже что-то мазочное,
хотя он вовсе
не притирался, как делала это она. Одет доктор
был безукоризненным франтом.
Беседа эта между приятелями, по обыкновению, происходила в диванной, куда перебрался Бегушев из спальни,
хотя и
был еще
не совсем здоров.
— Я
не поеду с вами! — возразила ему твердо Домна Осиповна. — У меня
есть от вас бумага, по которой я могу жить, где
хочу.
Домна Осиповна
хотела было проводить его, по обыкновению, до передней, но Бегушев
не позволил ей того.
Когда Бегушев подъехал к даче Тюменева, то
был немного удивлен, что на террасе никого
не было. Обыкновенно в этот час Тюменев и Мерова всегда сидели на ней. Он
хотел через дверь террасы пройти во внутренние комнаты, но она оказалась запертою. Бегушев пошел через двор.
Благодаря всем этим штучкам она слыла в обществе за женщину очень умную и в высокой степени нравственную,
хотя в этом отношении, кажется, никогда
не могло и
быть ей опасности, так как Татьяна Васильевна с самых юных лет одновременно походила на лягушку и на сову, вечно
была с флюсом то на одной щеке, то на другой, вечно пахнула какими-то аптекарскими травами, мазями и вообще, как говорил про нее Бегушев, она принадлежала
не к женщинам, а к каким-то бесполым существам, потому что
не представляла в себе никаких женских признаков.
Старушка пошла. Граф Хвостиков провожал ее. Она
было хотела не позволить ему этого, но он следовал за ней и посадил ее под руку в карету.
— Слов ее я тебе
не могу передать!.. Их, если ты
хочешь, и
не было; но эти улыбки, полугрустный трепет в голосе, явное волнение, когда она о тебе что-нибудь расспрашивала…
Все эти слова доктора Бегушев хорошо запомнил и вместе с тем, по своей подозрительности, подумал, что зачем Перехватов, ухаживая, как говорят, за Домной Осиповной, отправляет ее за границу? Он, может
быть, как некогда сделать и сам Бегушев
хотел, предполагает увезти ее от мужа. Перехватов в самом деле желал удалить Домну Осиповну, но только
не от мужа, а от начавшего за ней ухаживать Янсутского.
— Непременно зайду!.. Я сам это думал! — подхватил граф,
хотя вовсе
не думал этого делать, — на том основании, что он еще прежде неоднократно забегал к Домне Осиповне, заводил с ней разговор о Бегушеве, но она ни звука
не произносила при этом: тяжело ли ей
было говорить о нем или просто скучно, — граф
не знал, как решить!
Возвратясь домой, Аделаида Ивановна тихонько проплакала целый день: ее
не столько огорчило то, что сенаторша
не хочет ей платить денег, как то, что она видаться с ней, вероятно,
не будет после того.
А что такое горе поражает людей безвозвратно, — он знает это по опыту!» — Но все это скоро показалось Бегушеву глупым, лживым и почти насмешкой над Домной Осиповной, так как он совершенно
был уверен, что смерть мужа вовсе
не была для нее горем, а только беспокойством; и потом ему хотелось вовсе
не то ей выразить, а прямо сказать, что он еще любит ее, и любит даже сильнее, чем прежде, — что теперешние ее поклонники
не сумеют да и
не захотят ее так любить!
Первоначально она
хотела принять его и напомнить ему, как он виноват пред ней; но она предположила, что это
будет неприятно одному человеку, и
не сделала того; а решилась только написать письмо к Бегушеву, которое вышло приблизительно такого содержания: «Александр Иванович!
Ссориться же с ней окончательно из-за этого генерал
не хотел, да и
было бы это для него очень нерасчетливо: оставшись на одном жалованье, хорошо
не покушаешь!
— Первый — князь Мамелюков!.. Вы знаете, cousin, какая почти родственная любовь существовала между нашими семействами, я его воспринимала от купели,
хотя и
была еще молоденькой девушкой!.. Как мне совестно тогда
было… — И старушка, махнув рукой, еще более покраснела, а Маремьяша поспешила налить ей на голову целую пригоршню одеколона. — Князь мне должен сорок тысяч и
не платит — мне это так удивительно!
Она
хотела хорошенько напугать мужа, чтобы он приискал человека, которого можно
было бы отправить в Сибирь: ему легче это сделать, у него знакомых пропасть; а то пусть и сам едет в Сибирь, — у него все-таки
не будет там пациентов.
— Иногда; но больше сидит и вместе с нами увлекается великим движением, обхватившим все классы общества!.. — ввернул граф газетную фразу, чтобы сильней повоздействовать на Домну Осиповну. — К вам я тоже приехал с кружечкой, хоть и сердит на вас, что вы
не хотели поддержать газеты, которая как бы теперь
была полезна!.. Впрочем, бог вас простит за это; пожертвуйте, по крайней мере, теперь нашим соплеменникам, сколько можете!..
Подозрение графа касательно задней мысли Домны Осиповны
было отчасти справедливо: она в самом деле
хотела видеть
не Мерову, но Бегушева, которого Домна Осиповна ревновала к Елизавете Николаевне.
— Нет, я
хочу волноваться, я
буду нарочно волноваться, чтобы мне
не оставаться в живых! — говорила Мерова и стукнула ручкой по кровати.
— Ссылается на голос… говорит, что голос у ней слаб, а она желает, чтобы каждое слово из ее пьесы все слышали… Авторское, знаете, самолюбие, но трудность тут та, что подай ей непременно Чуйкину, которую, конечно, я видал, и она всегда мне напоминала парижскую кухарочку, а в то же время, по слухам, очень горда и вдруг на приглашение мое скажет: «Же
не ве па, же
не пе па, же
не манж па де ля репа». [Эта рифмованная шутка означает: «Я
не хочу, я
не могу, я
не ем репы».]
Когда они подъехали к квартире Траховых и вошли, то генерал стоял уже на лестнице. С самого утра Татьяна Васильевна брюзжала на него за то, что будто бы он
не постарался и
не хотел устроить ей литературный вечер, и что, вероятно, никто к ним
не приедет. Тщетно генерал уверял ее, что все
будут; но вот, однако, наступил уже десятый час, а прибыли пока только Бегушев и граф Хвостиков.
Офонькин слегка пожал плечами. Он знал, что возлюбленная его
была недалека и капризна, но чтобы до такой степени простиралась ее глупость, —
не подозревал даже:
не хотеть читать при таком обществе и при таких похвалах!..
В церковь на похороны он, впрочем, пришел и
был по наружному спокоен: он
не хотел перед посторонними обнаруживать, что Елизавета Николаевна
была ему близка.
Будет уж: довольно ее бесславили из-за других!
— Муж мой дурак и подлец, — хватила Домна Осиповна откровенно, — вы одни только понимаете, можете, если только
захотите, пособить мне!.. Любви между нами
не может
быть, — вы, конечно, меня
не любите больше, да и я вас
не люблю; впрочем, я уж и никого
не люблю!..
Генерал
хотел было сказать жене, что теперь нужны военные люди, а
не статские; но зная, что Татьяну Васильевну
не урезонишь, ничего
не сказал ей и,
не спав три ночи сряду, чего с ним никогда
не случалось, придумал, наконец, возобновить для графа упраздненное
было прежнее место его; а Долгову, как человеку народа, вероятно, хорошо знающему сельское хозяйство, — логически соображал генерал, — поручить управлять их огромным имением в Симбирской губернии, Татьяна Васильевна нашла этот план недурным и написала своим просителям, что им
будут места.