Неточные совпадения
Как
лицо служащее, Крапчик тоже был в вицмундирном фраке и
с анненской лентой на белом жилете.
— Катрин, разве ты не видишь: Егор Егорыч Марфин! — сказал
с ударением губернский предводитель проходившей в это время мимо них довольно еще молодой девице в розовом креповом, отделанном валянсье-кружевами платье, в брильянтовом ожерелье на груди и
с брильянтовой диадемой на голове; но при всем этом богатстве и изяществе туалета девица сия была как-то очень аляповата; черты
лица имела грубые,
с весьма заметными следами пробивающихся усов на верхней губе, и при этом еще белилась и румянилась: природный цвет
лица ее, вероятно, был очень черен!
Вон он разговаривает
с Клавской!.. — отвечал тот, показывая глазами на плешивого старика
с синей лентой белого орла, стоявшего около танцующих, вблизи одной, если хотите, красивой из себя дамы, но в то же время
с каким-то наглым и бесстыжим выражением в
лице.
Между тем кадриль кончилась. Сенатор пошел по зале. Общество перед ним, как море перед большим кораблем, стало раздаваться направо и налево. Трудно описать все мелкие оттенки страха, уважения, внимания, которые начали отражаться на
лицах чиновников, купцов и даже дворян. На средине залы к сенатору подошел хозяин
с Марфиным и проговорил...
По
лицу губернского предводителя пробежало любопытство, смешанное как бы
с некоторым страхом.
Передний угол комнаты занимала большая божница, завершавшаяся вверху полукуполом, в котором был нарисован в багрянице благословляющий бог
с тремя
лицами, но
с единым лбом и
с еврейскою надписью: «Иегова».
Введя гостя своего в спальню, губернский предводитель предложил ему сесть на диванчик. Марфин, под влиянием своих собственных мыслей, ничего, кажется, не видевший, где он, опустился на этот диванчик. Хозяин все
с более и более возрастающим нетерпением в
лице поместился рядом
с ним.
— Мы такие и есть и такими всегда останемся! — не удержался и воскликнул
с просветлевшим
лицом предводитель.
— Меня больше всего тут удивляет, — заговорил он после короткого молчания и
с недоумевающим выражением в
лице, — нам не доверяют, нас опасаются, а между тем вы, например, словами вашими успели вызвать — безделица! — ревизию над всей губернией.
— Они хорошо и сделали, что не заставляли меня! — произнес, гордо подняв свое
лицо, Марфин. — Я действую не из собственных неудовольствий и выгод! Меня на волос чиновники не затрогивали, а когда бы затронули, так я и не стал бы так поступать, памятуя слова великой молитвы: «Остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим», но я всюду видел, слышал, как они поступают
с другими, а потому пусть уж не посетуют!
Марфин, впрочем, вряд ли бы его пощадил и даже, пожалуй, сказал бы еще что-нибудь посильней, но только вдруг, как бы от прикосновения волшебного жезла, он смолк, стих и даже побледнел, увидав входившее в это время в залу целое семейство вновь приехавших гостей, которое состояло из трех молодых девушек
с какими-то ангелоподобными
лицами и довольно пожилой матери, сохранившей еще заметные следы красоты.
Его
лицо имело отчасти насмешливое выражение, а проходившие вместе
с тем по этому
лицу глубокие борозды ясно говорили, что этот господин (ему было никак не больше тридцати пяти лет) достаточно пожил и насладился жизнью.
Марфин так расписался, что, вероятно, скоро бы кончил и все письмо; но к нему в нумер вошел Ченцов. Егор Егорыч едва успел повернуть почтовый лист вверх ненаписанной стороной.
Лицо Ченцова имело насмешливое выражение. Вначале, впрочем, он довольно ласково поздоровался
с дядей и сел.
— Поди, отвези это письмо… к Людмиле Николаевне… и отдай его ей в руки, — проговорил Егор Егорыч
с расстановкой и покраснев в
лице до ушей.
Лошади скоро были готовы. Егор Егорыч, надев свой фрак
с крестиками, поехал. Гордое
лицо его имело на этот раз очень мрачный оттенок. На дворе сенатора он увидал двух будочников, двух жандармов и даже квартального. Все они до мозгу костей иззябли на морозе.
— Я-с человек частный… ничтожество!.. — заговорил он прерывчатым голосом. — Не мое, может быть, дело судить действия правительственных
лиц; но я раз стал обвинителем и докончу это… Если справедливы неприятные слухи, которые дошли до меня при приезде моем сюда, я опять поеду в Петербург и опять буду кричать.
Сенатор сел
с ней рядом, и лошади понесли их по гладким улицам губернского города. Когда они проезжали невдалеке от губернаторского дома, то Клавская, все время закрывавшая себе муфтой
лицо от холода, проговорила негромко...
— Не лучше ли, — начал он
с глубокомысленным выражением в
лице, и видимо, придумав совершенно другой способ, — не лучше ли, чем строить козни, написать этому старому дураку строго-моральное письмо, в котором напомнить ему об его обязанностях христианина и гражданина?
— Вся!.. Гну-с!.. — воскликнул Ченцов, и голос его при этом слегка дрогнул, а по
лицу пробежало какое-то страдальческое ощущение.
— Верстах в пятнадцати отсюда, знаешь, как спуститься
с горы от Афанасьева к речке, на мосту он и лежит
с необыкновенно кротким и добрым выражением в
лице, — эх!..
Катрин между тем, заметив Ченцова, поспешно и
с радостным
лицом устремилась к нему.
Оказалось, что первую кадриль Ченцов танцевал
с Людмилой, которая была на себя непохожа: она похудела, подурнела, имела какой-то странный цвет
лица.
Преданные
лица, в свою очередь, выслушивали его: одни
с удивлением, другие
с невеселыми
лицами, а третьи даже как бы и со страхом.
Сверстов немедля же полез на голбец, и Иван Дорофеев, влезши за ним, стал ему светить лучиной. Бабушка была совсем засохший, сморщенный гриб. Сверстов повернул ее к себе
лицом. Она только простонала, не ведая, кто это и зачем к ней влезли на печь. Сверстов сначала приложил руку к ее лбу, потом к рукам, к ногам и, слезая затем
с печи, сказал...
Священник довольно торопливо и переболтавшимся языком читал евангелие и произносил слова: «откуда мне сие, да приидет мати господа моего ко мне!» Увидав Марфина, он стал читать несколько медленнее, и даже дьячок, раздувавший перед тем
с раскрасневшимся
лицом кадило, оставил занятие и по окончании евангелия затянул вместе
с священником: «Заступница усердная, мати господа вышняго…» Молебен собственно служили иконе казанской божией матери, считавшейся в роду Рыжовых чудотворною и стоявшей в настоящем случае
с почетом в углу залы на столике, покрытом белою скатертью.
Но последнее время записка эта исчезла по той причине, что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву
с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины и пожилой, за каковую она и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не считала себя пожилою дамою и всем своим знакомым доказывала, что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна, по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому что если у нее и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее
лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть и небольшие, но черненькие и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать и все вынюхать, что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
Людмила некоторое время не отвечала. Старуха
с прежним выражением в
лице и в какой-то окаменелой позе стояла около кровати дочери и ожидала ответа ее. Наконец Людмила, не переставая плакать, отозвалась на вопрос матери...
Людмила слушала мать все
с более и более тоскливым выражением в
лице.
«О, если это несчастный роман, — подумал
с просиявшим
лицом капитан, — то он готов покрыть все, что бы там ни было, своим браком
с этой прелестной девушкой».
Марфин слушал капитана
с нахмуренным
лицом. Он вообще офицеров последнего времени недолюбливал, считая их шагистиками и больше ничего, а то, что говорил Аггей Никитич, на первых порах показалось Егору Егорычу пошлым, а потому вряд ли даже не
с целью прервать его разглагольствование он обратился к барышням...
Любя подражать в одежде новейшим модам, Петр Григорьич, приехав в Петербург, после долгого небывания в нем, счел первою для себя обязанностью заказать наимоднейший костюм у лучшего портного, который и одел его буква в букву по рецепту «Сына отечества» [«Сын Отечества» — журнал, издававшийся
с 1812 года Н.И.Гречем (1787—1867).], издававшегося тогда Булгариным и Гречем, и в костюме этом Крапчик — не хочу того скрывать — вышел ужасен: его корявое и черномазое
лицо от белого верхнего сюртука стало казаться еще чернее и корявее; надетые на огромные и волосатые руки Крапчика палевого цвета перчатки не покрывали всей кисти, а держимая им хлыстик-тросточка казалась просто чем-то глупым.
— Дома, — отвечал швейцар, одетый в почтамтскую форму и как бы смахивающий своим
лицом на Антипа Ильича, камердинера Марфина. — А ваша фамилия? — спросил он, совлекая
с Крапчика его модный белый сюртук.
Крапчик
с снова возвратившеюся к нему робостью вошел в эту серую комнату, где
лицом ко входу сидел в покойных вольтеровских креслах небольшого роста старик,
с остатком слегка вьющихся волос на голове,
с огромным зонтиком над глазами и в сером широком фраке.
— Это им обоим нисколько не помешает козни строить… Я вам никогда не рассказывал, что эти
лица со мною при покойном императоре Александре сделали… перед тем как мне оставить министерство духовных дел? […оставить министерство духовных дел… — А.Н.Голицын оставил министерство народного просвещения, одно время объединенное
с министерством духовных дел, в 1824 году.]
— О, нет, нисколько! — успокоила его Миропа Дмитриевна. — У них, слава богу, идет все спокойно, как только может быть спокойно в их положении, но я к вам приехала от совершенно другого
лица и приехала
с покорнейшей просьбой.
Прочитав это, Сусанна остановилась и
с разрумянившимся
лицом взглянула на своих слушателей.
— О, ритор —
лицо очень важное! — толковала ей gnadige Frau. — По-моему, его обязанности трудней обязанностей великого мастера. Покойный муж мой, который никогда не был великим мастером, но всегда выбирался ритором, обыкновенно
с такою убедительностью представлял трудность пути масонства и так глубоко заглядывал в душу ищущих, что некоторые устрашались и отказывались, говоря: «нет, у нас недостанет сил нести этот крест!»
— Впрочем, бог
с ними, со всеми этими господами, — начал он, — мне еще лично вас нужно повыпытать; скажите мне, как врачу и другу, успокоились ли вы совершенно по случаю вашей душевной потери в
лице Людмилы?
Тем временем Егор Егорыч послал Антипа Ильича к Андреюшке узнать, можно ли к нему идти, ибо юродивый не во всякое время и не всех к себе пускал. Антип Ильич исполнил это поручение
с великим удовольствием и, возвратясь от Андреюшки, доложил
с сияющим
лицом...
С тех пор, как мы расстались
с ним, он сильно постарел, оплешивел; по
лицу его проходило еще большее число борозд, а некоторая одутловатость ясно говорила об его усердном служении Бахусу.
— Объяснил-с, и губернатору новому и многим другим
лицам; все весьма соболезнуют об вас, — проговорил управляющий.
— Oh, mon Dieu, mon Dieu! — воскликнул Ченцов. — Скажу я Катерине Петровне!.. Когда мне и разговаривать-то
с ней о чем бы ни было противно, и вы, может быть, даже слышали, что я женился на ней вовсе не по любви, а продал ей себя, и стану я
с ней откровенничать когда-нибудь!.. Если бы что-либо подобное случилось, так я предоставляю вам право ударить меня в
лицо и сказать: вы подлец! А этого мне — смею вас заверить — никогда еще никто не говорил!.. Итак, вашу руку!..
— Нет, не может, — сознался тот
с печальным выражением в
лице, — и по многим причинам, из коих две главные: одна — его совесть, а другая — его супруга, которая не пожелает этого сближения!
— Ждать так ждать! — сказал
с тем же невеселым
лицом Егор Егорыч и затем почти целую неделю не спал ни одной ночи: живая струйка родственной любви к Валерьяну в нем далеко еще не иссякла. Сусанна все это, разумеется, подметила и постоянно обдумывала в своей хорошенькой головке, как бы и чем помочь Валерьяну и успокоить Егора Егорыча.
— У вас все обыкновенно добрые и благородные, — произнесла
с тем же озлоблением Миропа Дмитриевна, и на
лице ее как будто бы написано было: «Хочется же Аггею Никитичу болтать о таком вздоре, как эти поляки и разные там их Канарские!»
Ченцову наконец надоело такое осадное положение: он
с бешенством в
лице подскочил к окну и распахнул его.
Получив это донесение, Тулузов, несмотря на привычку не выражать своих чувств и мыслей, не выдержал и вошел в комнату Екатерины Петровны
с сияющим от радости
лицом.
Дама сия, после долгого многогрешения, занялась богомольством и приемом разного рода странников, странниц, монахинь, монахов, ходящих за сбором, и между прочим раз к ней зашла старая-престарая богомолка, которая родом хоть и происходила из дворян, но по густым и длинным бровям, отвисшей на глаза коже, по грубым морщинам на всем
лице и, наконец, по мужицким сапогам
с гвоздями, в которые обуты были ее ноги, она скорей походила на мужика, чем на благородную девицу, тем более, что говорила, или, точнее сказать, токовала густым басом и все в один тон: «То-то-то!..
Собственно на любви к детям и была основана дружба двух этих старых холостяков; весь остальной день они сообща обдумывали, как оформить затеянное Тулузовым дело, потом сочиняли и переписывали долженствующее быть посланным донесение в Петербург, в котором главным образом ходатайствовалось, чтобы господин Тулузов был награжден владимирским крестом,
с пояснением, что если он не получит столь желаемой им награды, то это может отвратить как его, так и других
лиц от дальнейших пожертвований; но когда правительство явит от себя столь щедрую милость, то приношения на этот предмет потекут к нему со всех концов России.
— Без сомнения, верю! — проговорил
с просиявшим
лицом отец Василий. — Когда существование семьи моей, хоть бы и маленькими средствами, будет обеспечено, то мне, как масону, гнаться за иерархическими титулами не подобает.