Неточные совпадения
Между тем кадриль кончилась. Сенатор
пошел по зале. Общество перед ним,
как море перед большим кораблем, стало раздаваться направо и налево. Трудно описать все мелкие оттенки страха, уважения, внимания, которые начали отражаться на лицах чиновников, купцов и даже дворян. На средине залы к сенатору подошел хозяин с Марфиным и проговорил...
Она безгрешных сновидений
Тебе на ложе не
пошлетИ для небес,
как добрый гений.
Твоей души не сбережет!
Вглядись в пронзительные очи —
Не небом светятся они!..
В них есть неправедные ночи,
В них есть мучительные сны!
Людмила, кажется, и не расслушала Марфина, потому что в это время
как бы с некоторым недоумением глядела на Ченцова и на Катрин, и чем оживленнее промеж них
шла беседа, тем недоумение это увеличивалось в ней. Марфин, между тем, будучи весь охвачен и ослеплен сияющей,
как всегда ему это казалось, красотой Людмилы, продолжал свое...
«До
каких высоких градусов достигает во мне самомнение, являет пример сему то, что я решаюсь
послать к Вам прилагаемые в сем пакете белые женские перчатки.
Катрин с удовольствием подала ему руку, которую он поцеловал
как бы с чувством и
пошел нетвердой походкой.
На другой день Крапчик,
как только заблаговестили к вечерне, ехал уже в карете шестериком с форейтором и с саженным почти гайдуком на запятках в загородный Крестовоздвиженский монастырь, где имел свое пребывание местный архиерей Евгений, аки бы слушать ефимоны; но, увидав, что самого архиерея не было в церкви, он, не достояв службы,
послал своего гайдука в покой ко владыке спросить у того, может ли он его принять, и получил ответ, что владыко очень рад его видеть.
—
Как и подобает кажинному человеку, — подхватил Иван Дорофеев, подсобляя в то же время доктору извлечь из кибитки gnadige Frau, с ног до головы закутанную в капор, шерстяной платок и меховой салоп. — На лесенку эту извольте
идти!.. — продолжал он, указывая приезжим на свое крыльцо.
За лесом
пошло как бы нескончаемое поле, и по окраинам его, то тут, то там, смутно виднелись деревни с кое-где мелькающими огоньками в избах.
Кучер поехал было, по обыкновению, легкой рысцой, но Егор Егорыч, покачиваясь,
как истукан, всем телом при всяком ухабе, почти непрестанно восклицал: «
Пошел!..
Пошел!..» Кучер, наконец, не стал сдерживать лошадей, и те, очень, кажется, довольные, что могут поразмяться, несмя несли, и больше всех заявляла себя передовая лошадь: она,
как будто бы даже играя, то понуривала своей породистой головой, то вытягивала ее вверх и в то же время ни разу не сбилась с пути.
— Конечно, так же бы,
как и вам!..
Слава богу, мы до сих пор еще не различествовали в наших мнениях, — говорил Крапчик, кладя письмо бережно к себе в карман, и затем распростился с хозяином масонским поцелуем, пожелав
как можно скорее опять увидаться.
Впрочем, прежде чем я
пойду далее в моем рассказе, мне кажется, необходимо предуведомить читателя, что отныне я буду именовать Зверева майором, и вместе с тем открыть тайну, которой читатель, может быть, и не подозревает: Миропа Дмитриевна давно уже была, тщательно скрывая от всех, влюблена в майора, и хоть говорила с ним,
как и с прочими офицерами, о других женщинах и невестах, но в сущности она приберегала его для себя…
— Недурно!..
Идет!.. — воскликнул майор, так
как подошел уже час, когда он привык пить водку.
Дамы обыкновенно
шли по оному или под руку с мужчинами, или в сопровождении ливрейных лакеев, причем,
как выразился один тогдашний, вероятно, озлобленный несколько поэт,
шли: «гордясь обновой выписной, гордяся роскошью постыдной и красотою незавидной».
— Граф… по приезде в нашу губернию… увлекся одною дамой — ближайшей родственницей губернатора, и потому все
пошло шито и крыто, а
какого рода у нас губернатор, это я желал, чтобы вы изволили слышать лично от Егора Егорыча!
— Господь с вами!.. Куда это вы всех нас
посылаете? — возразил ему Михаил Михайлыч. — Я первый не отдам мистического богословия ни за
какие сокровища в мире.
— Дашкову передайте, Дашкову, и скажите, что вот
какого рода слухи
идут из губернии от самых достоверных людей!
Не прошло и двух недель,
как Егор Егорыч получил новое письмо от Сусанны, в котором она опять уведомляла его, что у них все
идет по-прежнему, но что с ней происходит что-то не прежнее.
Он меня убедительно звал
пойти с ним в церковь на Мясницкую; мне бы самой хотелось, но не знаю,
как мамаше это покажется; и он мне говорил, что в Москве все теперь толкуют о скором пришествии антихриста и о страшном суде.
— В чем же тут для вас вопрос? — проговорил он. — Предоставьте этой девице — весьма,
как мне кажется, нервно-духовной субстанции —
идти нашим обычным религиозным путем.
— Я
шел на брань за отечество в двенадцатом году… Я из посольских секретарей поступил солдатом в действующую армию, а вы, на старости лет, из
каких нравственных побуждений ищите губернаторства?
Егор Егорыч, не спавший после того всю ночь, только к утру почувствовал,
как он много оскорбил Крапчика, и потому
пошел было к нему в нумер, чтобы попросить у него извинения; но ему сказали, что господин Крапчик еще в ночь уехал совсем из Петербурга. Егор Егорыч, возвратясь к себе, сильно задумался.
— О, нет, нисколько! — успокоила его Миропа Дмитриевна. — У них,
слава богу,
идет все спокойно,
как только может быть спокойно в их положении, но я к вам приехала от совершенно другого лица и приехала с покорнейшей просьбой.
— Ах, это вы!.. Вот кто приехал! — произнесла
как бы с удивлением Муза, но вряд ли она искренно удивилась. — Подождите тут, я предуведомлю об вас мамашу и Сусанну! — присовокупила она, но и тут ей, кажется, предуведомлять было не для чего, — по крайней мере Сусанну, — потому что та, услыхав от сестры, кто приехал, не выразила никакого недоумения касательно приезда неожиданного гостя, а сейчас же и прежде всего
пошла к Егору Егорычу.
Избранники сии
пошли отыскивать труп и, по тайному предчувствию, вошли на одну гору, где и хотели отдохнуть, но когда прилегли на землю, то почувствовали, что она была очень рыхла; заподозрив, что это была именно могила Адонирама, они воткнули в это место для памяти ветку акации и возвратились к прочим мастерам, с которыми на общем совещании было положено: заменить слово Иегова тем словом,
какое кто-либо скажет из них, когда тело Адонирама будет найдено; оно действительно было отыскано там, где предполагалось, и когда один из мастеров взял труп за руку, то мясо сползло с костей, и он в страхе воскликнул: макбенак, что по-еврейски значит: «плоть отделяется от костей».
Как в ясной лазури затихшего моря
Вся
слава небес отражается,
Так в свете от страсти свободного духа
Нам вечное благо является.
Но глубь недвижимая в мощном просторе
Все та же, что в бурном волнении.
Дух ясен и светел в свободном покое,
Но тот же и в страстном хотении.
Свобода, неволя, покой и волненье
Проходят и снова являются,
А он все один, и в стихийном стремленьи
Лишь сила его открывается.
— А это, — воскликнул уж и доктор, в свою очередь, — было бы признаком мелкой натуры, а у вас,
слава богу, силы гиганта, — признаком глупой сентиментальности, которой тоже в вас нет! Людмила,
как вы говорили, не полюбила вас и поэтому не должна была более существовать для вас!
В избранный для венчания день Егор Егорыч
послал Антипа Ильича к священнику, состоящему у него на руге (Кузьмищево,
как мы знаем, было село), сказать, что он будет венчаться с Сусанной Николаевной в пять часов вечера, а затем все, то есть жених и невеста, а также gnadige Frau и доктор, отправились в церковь пешком; священник, впрочем, осветил храм полным освещением и сам с дьяконом облекся в дорогие дорадоровые ризы, в которых служил только в заутреню светлого христова воскресения.
— Ишь ты,
какая молоденькая
идет за нашего барина!
Вследствие таковых мер, принятых управляющим, похороны Петра Григорьича совершились с полной торжественностью; впереди
шел камердинер его с образом в руках; за ним следовали архиерейские певчие и духовенство, замыкаемое в сообществе архимандритов самим преосвященным Евгением; за духовенством были несомы секретарем дворянского собрания, в мундире, а также двумя — тремя чиновниками, на бархатных подушках, ордена Петра Григорьича, а там,
как водится, тянулась погребальная колесница с гробом, за которым непосредственно
шел в золотом и блистающем камергерском мундире губернатор, а также и другие сильные мира сего, облеченные в мундиры; ехали в каретах три — четыре немолодые дамы — дальние родственницы Петра Григорьича, — и, наконец, провожали барина все его дворовые люди, за которыми бежала и любимая моська Петра Григорьича, пребезобразная и презлая.
— Будет! — отвечал ей Ченцов и,
шедши в спальню, проговорил: —
Какое дарование у этого Лябьева, черт его знает!.. По-моему, он музыкант великий!
Затем последовавший обед
шел как-то странно, и видно было, что Зверев и Миропа Дмитриевна чувствовали большую неловкость в отношении друг друга, особенно Аггей Никитич, который неизвестно уж с
какого повода заговорил вдруг о Канарском.
Ченцов затворил окно, но еще видел,
как родитель Маланьи медленно
пошел с нею от избы Арины, а потом, отойдя весьма недалеко, видимо, затеял брань с дочерью, которая кончилась тем, что кузнец схватил Маланью за косу и куда-то ее увел.
— Барон, — сказала на это Катрин, потупляя свои печальные глаза, — вы так были добры после смерти отца, что, я надеюсь, не откажетесь помочь мне и в настоящие минуты: мужа моего,
как вот говорил мне Василий Иваныч… — и Катрин указала на почтительно стоявшего в комнате Тулузова, — говорил, что ежели
пойдет дело, то Ченцова сошлют.
Тулузов не расспрашивал далее и
пошел к Екатерине Петровне в боскетную, где она по большей части пребывала. Здесь я не могу не заметить, что Тулузов в настоящие минуты совершенно не походил на того, например, Тулузова, который являлся, приехав из губернского города после похорон Петра Григорьича, то был почти лакей, а ныне
шел барин; походка его была смела, важна; вид надменен; голову свою он держал высоко,
как бы предвкушая Владимира не в петлице, а на шее.
«Ах, говорит, братец, на тебе записку, ступай ты к частному приставу Адмиралтейской части, — я теперь, говорит, ему дом строю на Васильевском острову, — и попроси ты его от моего имени разыскать твою жену!..» Господин частный пристав расспросил меня,
как и что, и приказал мне явиться к ним дня через два, а тем временем, говорит, пока разыщут; туточе же, словно нарочно, наш один мужик встретился со мной в трактире и говорит мне: «Я, говорит, Савелий, твою жену встретил,
идет нарядная-пренарядная!..
Тулузов, взяв с собой письмо Ченцова, ушел в свое отделение, где снова прочитал это письмо и снова главным образом обратил свое внимание на последние строки. «Может быть, и в самом деле застрелится!» — произнес он тем же полушепотом,
как прежде сказал: — «
Пойдут теперь истории, надобно только не зевать!»
— Такая же,
как между всякой философией и религией: первая учит познавать сущность вещей посредством разума, а религия преподает то, что сказано в божественном откровении; но путь в достижении того и другого познания в мистицизме иной, чем в других философских системах и в других вероучениях, или, лучше сказать, оба эти пути сближены у мистиков: они в своей философии ум с его постепенным ходом, с его логическими выводами ставят на вторую ступень и дают предпочтение чувству и фантазии, говоря, что этими духовными орудиями скорее и вернее человек может достигнуть познания сущности мирового бытия и что путем ума человек
идет черепашьим шагом, а чувством и созерцанием он возлетает,
как орел.
— Без всяких масонских одежд!.. Это нужно для начинающих, а Сусанна Николаевна,
слава богу, достаточный путь прошла: ей нужен внутренний смысл, а не символы!.. Вы испытайте ее
как можно строже, и если она достойна будет принятия, удостоверьте это, а если нет, отвергните!
Так дело
шло до начала двадцатых годов, с наступлением которых,
как я уже сказал и прежде, над масонством стали разражаться удар за ударом, из числа которых один упал и на голову отца Василия,
как самого выдающегося масона из духовных лиц: из богатого московского прихода он был переведен в сельскую церковь.
Сусанна Николаевна опустила глаза вниз, на местные иконы иконостаса, но тут она почти въявь увидела, что божия матерь во имя всех скорбящих, написанная во весь рост в короне и со скипетром, движется и
как бы
идет к ней; что Христос на кресте поднял свою склоненную голову и обратил на нее кроткий взгляд свой.
—
Как объявить?!
Пойти да и объявить! — решил Сверстов.
Затем они
пошли и застали Егора Егорыча сидящим против портрета Юнга и
как бы внимательно рассматривающим тонкие и приятные черты молодого лица поэта. Вместе с тем на столе лежала перед ним развернутая небольшая, в старинном кожаном переплете, книжка.
—
Как же не понять, помилуйте! Не олухи же они царя небесного! — горячился Иван Петрович. — И теперь вопрос,
как в этом случае действовать в вашу пользу?.. Когда по начальству это
шло, я взял да и написал, а тут
как и что я могу сделать?.. Конечно, я сегодня поеду в клуб и буду говорить тому, другому, пятому, десятому; а кто их знает, послушают ли они меня; будут, пожалуй, только хлопать ушами… Я даже не знаю, когда и баллотировка наступит?..
Все же, матушка, лучше, — тоже сказывают, она тяжела от него, грех свой прикроет: святое все святит, хоть тоже,
как прислуга рассказывает, ей шибко не хотелось
идти за него.
Может, будет почище покойного Петра Григорьича, и
какой промеж всего ихнего народа
идет плач и стон, — сказать того не можно!
— Ах, нет, он меня любит, но любит и карты, а ты представить себе не можешь,
какая это пагубная страсть в мужчинах к картам! Они забывают все: себя, семью, знакомятся с такими людьми, которых в дом пустить страшно. Первый год моего замужества, когда мы переехали в Москву и когда у нас бывали только музыканты и певцы, я была совершенно счастлива и покойна; но потом год от году все
пошло хуже и хуже.
По гостиной
шел своей барской походкою князь Индобский. На лице хозяина
как бы изобразилось: «Вот кого еще черт принес!» Князь, чуть ли не подметивши неприятного впечатления, произведенного его приездом, поспешил проговорить...
— Оттого, что,
как вы, вероятно, это слышали, Москве и даже всей северной полосе угрожает голод. Об этом
идут теперь большие толки и делаются предуготовительные распоряжения; но откупа,
как известно, зависят от благосостояния простого народа. Интересно,
как господа откупщики вывернутся.
— Конечно, дурной человек не будет откровенен, — заметила Сусанна Николаевна и
пошла к себе в комнату пораспустить корсет, парадное бархатное платье заменить домашним, и пока она все это совершала, в ее воображении рисовался,
как живой, шустренький Углаков с своими проницательными и насмешливыми глазками, так что Сусанне Николаевне сделалось досадно на себя. Возвратясь к мужу и стараясь думать о чем-нибудь другом, она спросила Егора Егорыча, знает ли он, что в их губернии,
как и во многих, начинается голод?