Неточные совпадения
— Напротив, мне кажется!.. — не унимался Ченцов. — Я вот видал,
как рисуют — Давид
всегда маленький, а Голиаф страшный сравнительно с ним верзило… Удивляюсь,
как не он Давида, а тот его ухлопал!
Разговор затем на несколько минут приостановился; в Ченцове тоже происходила борьба: взять деньги ему казалось на этот раз подло, а не взять — значило лишить себя возможности существовать так,
как он привык существовать. С ним, впрочем, постоянно встречалось в жизни нечто подобное. Всякий раз, делая что-нибудь, по его мнению, неладное, Ченцов чувствовал к себе отвращение и в то же время
всегда выбирал это неладное.
Чтобы хоть сколько-нибудь себя успокоить, Егор Егорыч развернул библию, которая,
как нарочно, открылась на Песне песней Соломона. Напрасно Егор Егорыч, пробегая поэтические и страстные строки этой песни, усиливался воображать,
как прежде
всегда он и воображал, что упоминаемый там жених — Христос, а невеста — церковь. Но тут (Егор Егорыч был уверен в том) дьявол мутил его воображение, и ему представлялось, что жених — это он сам, а невеста — Людмила. Егор Егорыч рассердился на себя, закрыл библию и крикнул...
— Не
всегда, не говорите этого, не
всегда! — возразил сенатор, все более и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец, что во всех этих рассказах,
как во всякой сплетне, есть малая доля правды, то и тогда раскапывать и раскрывать,
как вот сами вы говорите, такую грязь тяжело и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку, так же отвечает,
как и берущий.
Вошедшая к ней одна из красивых горничных и хотевшая было подать gnadige Frau умываться, от чего та отказалась, так
как имела привычку
всегда сама умываться, доложила затем, что Егор Егорыч уехал из Кузьмищева и оставил господину доктору записку, которую горничная и вручила gnadige Frau.
Говоря это, Катрин очень хорошо знала, что укорить отца в жадности к деньгам — значило нанести ему весьма чувствительный удар, так
как Крапчик, в самом деле дрожавший над каждою копейкой, по наружности
всегда старался представить из себя человека щедрого и чуть-чуть только что не мота.
Странное дело: Сусанну Егор Егорыч никогда не называл одним именем,
как называл он Людмилу и Музу, а
всегда с прибавлением отчества, точно желая тем выразить какое-то инстинктивное уважение к ней.
Капитан при этом самодовольно обдергивал свой вицмундир,
всегда у него застегнутый на все пуговицы,
всегда с выпущенною из-за борта,
как бы аксельбант, толстою золотою часовою цепочкою, и просиживал у Зудченки до глубокой ночи, лупя затем от нее в Красные казармы пехтурой и не только не боясь, но даже желая, чтобы на него напали какие-нибудь жулики, с которыми капитан надеялся самолично распорядиться, не прибегая ни к чьей посторонней помощи: силищи Зверев был действительно неимоверной.
— У Шевалдышева,
как и
всегда, у Шевалдышева! — повторил своей скороговоркой Егор Егорыч.
— Война — другое дело-с! — отвечал ей с досадой майор. — Но меня
всегда бесит, убивает, когда умирает молоденькое, хорошенькое существо, тогда
как сам тут черт знает для чего живешь и прозябаешь!
— Вашего губернатора я отчасти знаю, потому что сам был губернатором в смежной с ним губернии, и мне
всегда казалось странным:
как только я откажу от места какому-нибудь плутоватому господину, ваш губернатор сейчас же примет его к себе, и наоборот: когда он выгонял от себя чиновника, я часто брал того к себе, и по большей части оказывалось, что чиновник был честный и умный.
— Я,
как человек доверчивый,
всегда считал Фотия и графиню друзьями своими, а они, кажется, не считали меня своим другом.
Егор Егорыч, услыхав это, откинулся на задок кресла,
как он
всегда делал, когда его что-нибудь поражало или сердило.
— Я ничего против этого не говорю и
всегда считал за благо для народов миропомазанную власть, тем более ныне, когда вся Европа и здесь все мятутся и чают скорого пришествия антихриста!.. Что это такое и откуда?
Как по-вашему?.. — вопросил Егор Егорыч со строгостью.
— По-моему, страх этот хоть и всеобщий, но по меньшей мере рановременный, — отвечал ему спокойно Михаил Михайлыч: — ибо,
как я
всегда думал, явлению мужа беззакония будет предшествовать в продолжение довольно значительного течения времени величайшее излияние духа благодати…
Затем в самой игре не произошло ничего особенного, кроме разве того, что Лябьев всех обыграл, что, впрочем, и сделать ему было очень нетрудно, потому что Егор Егорыч кидал карты почти механически и все взглядывал беспрестанно на Сусанну; Сверстов,
как и
всегда это было, плел лапти; что же касается до gnadige Frau, то она хоть и боролась довольно искусно с молодым человеком, но все-таки была им побеждена.
— Я, Егор Егорыч, — начала gnadige Frau с торжественностью, — никогда не считала счастием равенство лет, а
всегда его находила в согласии чувств и мнений с мужем, и с обоими мужьями у меня они были согласны, точно так же,
как и взгляды Сусанны Николаевны согласны с вашими.
—
Всегда, и еще тогда ходила по Петербургу острота Павла Катенина, который сказал, что Пилецкого,
как евангельскую лепту, отыскала вдовица и принесла ко Христу.
К несчастию, к последнему-то способу Катрин была более склонна, чем к первому, и не прошло еще года их свадьбе,
как не оставалось уже никакого сомнения, что Ченцов механически разговаривал с женой, механически слушал ее пение, механически иногда читал ей, но уже не Боккачио и не Поль-де-Кока, а некоторые весьма скучные и бестолковые масонские сочинения из библиотеки Петра Григорьича, что он явно делал на досаду Катрин, потому что, читая,
всегда имел ядовито-насмешливую улыбку и был несказанно доволен, когда супруга его, томимая скукой от такого слушания, наконец, начинала зевать.
В их беседах участвовали также и дамы, причем gnadige Frau нет-нет да и ввернет свое,
всегда очень основательное мнение, равно и Сусанна делала замечания, отличающиеся добротой и идеальностью, так что Пилецкий,
как бы невольно, при этом останавливал на ней свой внимательный взгляд.
— Этому браку, я полагаю, есть другая причина, — продолжал Егор Егорыч, имевший,
как мы знаем, привычку
всегда обвинять прежде всего самого себя. — Валерьян, вероятно, промотался вконец, и ему, может быть, есть было нечего, а я не подумал об этом. Но и то сказать, — принялся он далее рассуждать, —
как же я мог это предотвратить? Валерьян, наделав всевозможных безумств, не писал ко мне и не уведомлял меня о себе ни единым словом, а я не бог, чтобы мне все ведать и знать!
— Впрочем, Аггей Никитич, я вас нисколько не упрекаю; вы
всегда держали себя
как благородный человек, — говорила между тем Миропа Дмитриевна, — и никогда не хотели воспользоваться моею женскою слабостью, хотя это для меня было еще ужаснее! — и при этом Миропа Дмитриевна вдруг разрыдалась.
— Я никогда не справлялся, — возразил ей со злым смехом Ченцов, — имею ли я на что право, или нет, а делал
всегда,
как мне хотелось!
— Вероятно!.. — согласилась Катрин. — Но вы сядьте, Василий Иваныч, а то, ей-богу, мне неловко говорить с вами: вы
всегда как будто бы слушаете мои приказания, тогда
как я желаю советоваться с вами!
Как помещица, Вы
всегда можете отпустить ко мне Аксюшу в Петербург, дав ей паспорт; а раз она здесь, супругу ее не удастся нас разлучить, или я его убью; но ежели и Вы, Катрин, не сжалитесь надо мною и не внемлете моей мольбе, то против Вас я не решусь ничего предпринять: достаточно и того, что я совершил в отношении Вас; но клянусь Вам всем святым для меня, что я от тоски и отчаяния себя убью, и тогда смерть моя безраздельно ляжет на Ваше некогда любившее меня сердце; а мне хорошо известно,
как тяжело носить в душе подобные воспоминания: у меня до сих пор волос дыбом поднимается на голове, когда я подумаю о смерти Людмилы; а потому, для Вашего собственного душевного спокойствия, Катрин, остерегитесь подводить меня к давно уже ожидаемой мною пропасти, и еще раз повторяю Вам, что я застрелюсь, если Вы не возвратите мне Аксюты».
Вся фигура его была красива и представительна; бакенбарды плотно прилегали к щекам,
как издавна приученные к тому; усы, которых он не сбривал, по праву вышедшего в отставку с мундиром, были воинственно-внушительны; на груди Аггея Никитича из-под форменного жилета виднелась чистейшая, приготовленная под личным наблюдением Миропы Дмитриевны, коленкоровая манишка, на которой покоился орден Станислава; но собственно главною гордостью для Аггея Никитича служили две болтающиеся медали турецкой и польской кампаний, по поводу которых он
всегда говорил...
— Что ж вас заставило покинуть военную службу? — проговорила с некоторым удивлением gnadige Frau,
всегда предпочитавшая военных штатским чиновникам, так
как сих последних она считала взяточниками.
— Контора у меня здесь маленькая и совершенно безвыгодная, — начал он, — но, считая себя виноватым, что не приехал к вам в губернский город представиться, и
как супруга ваша справедливо мне приказывала через почтальона, что она и вы очень обижаетесь, что все мы, почтмейстера, точно будто бы знать не хотим своего начальника, но видит создатель, что это я по робости моей сделал и что я готов с полным моим удовольствием исполнить
всегда, что следует…
—
Как и всякому масону, если вы долговременным и прилежным очищением себя приуготовитесь к тому. Орден наш можно уподобить благоустроенному воинству, где каждый по мере усердия и ревности восходит от низших к высшим степеням. Начальники знают расположение и тайну войны, но простые воины обязаны токмо повиноваться, а потому число хранителей тайны в нашем ордене было
всегда невелико.
— Вот и Агапия, — сама любовь предстала! — заметил при этом отец Василий, знавший Агапию по исповеди, на которой она
всегда неизвестно уже о
каких грехах своих ревмя ревела.
Тогда Сверстов решился укреплять нервы своего пациента воздухом и почти насильно заставлял его кататься на тройке в самые холодные и ветреные дни и,
всегда сам сопровождая при этом Егора Егорыча, приказывал кучеру нестись во все лопатки и по местам преимущественно открытым, дабы больной
как можно более вдыхал в себя кислорода и таким образом из меланхолика снова превратился бы в сангвиника, — но и то не помогало: Егор Егорыч, конечно, возвращался домой несколько бодрее, но не надолго.
— Но
как вам не совестно остановиться не у меня? — укорил его хозяин. — Отделение, которое вы прежде
всегда занимали у Петра Григорьича, у меня совершенно свободно.
— Вследствие того-с, — начал Аггей Никитич неторопливо и
как бы обдумывая свои слова, — что я, ища этого места, не знал себя и совершенно забыл, что я человек военный и привык служить на воздухе, а тут целый день почти сиди в душной комнате, которая, ей-богу, нисколько не лучше нашей полковой канцелярии, куда я и заглядывать-то
всегда боялся, думая, что эти стрекулисты-писаря так тебе сейчас и впишут в формуляр какую-нибудь гадость…
— А
как поймут? Я, конечно, буду не такой, а другой,
каким я
всегда был, но за супругу мою я не поручусь… Она потихоньку от меня, пожалуй, будет побирать, где только можно… Значит, что же выходит?.. Пока я не разойдусь с ней, мне нельзя служить, а не служить — значит, нечем жить!.. Расходиться же мне,
как вы говорите, не следует, и неблагородно это будет!..
— Вот видишь,
как я угадал твое желание! — произнес опять-таки с своей горькой улыбкой Лябьев, хотя, правду говоря, он пригласил Углакова вовсе не для удовольствия того, но дабы на первых порах спрятаться, так сказать, за него от откровенных объяснений с женой касательно не дома проведенной ночи; хотя Муза при такого рода объяснениях
всегда была очень кротка, но эта-то покорность жены еще более терзала Лябьева, чем терзал бы его гнев ее.
— Если ты хочешь, то произошло, — начала она тихо, — но посуди ты мое положение: Углаков, я не спорю, очень милый, добрый, умный мальчик, и с ним
всегда приятно видаться, но последнее время он вздумал ездить к нам каждый день и именно по утрам, когда Егор Егорыч ходит гулять… говорит мне, разумеется, разные разности, и хоть я в этом случае,
как добрая маменька, держу его
всегда в границах, однако думаю, что все-таки это может не понравиться Егору Егорычу, которому я, конечно, говорю, что у нас был Углаков; и раз я увидела, что Егор Егорыч уж и поморщился…
— Все это вздор и пустяки! — продолжал тот. — На людей, начинающих возвышаться,
всегда возводят множество клевет и сплетен, которые потом,
как комары от холода, сразу все пропадают; главное теперь не в том; я имею к тебе еще другую, более серьезную для меня просьбу: продать мне твою эту маленькую деревню Федюхину, в сорок или пятьдесят душ, кажется.
— Вздор это! — отвергнул настойчиво Тулузов. — Князя бил и убил один Лябьев, который
всегда был негодяй и картежник… Впрочем, черт с ними! Мы должны думать о наших делах… Ты говоришь, что если бы что и произошло в кабаке, так бывшие тут разбегутся; но этого мало… Ты сам видишь,
какие строгости нынче пошли насчет этого… Надобно, чтобы у нас были заранее готовые люди, которые бы показали все, что мы им скажем. Полагаю, что таких людей у тебя еще нет под рукой?
Егор Егорыч нахмурился: он игры на арфе Марии Федоровны, равно
как и подвитых седых кудрей ее,
всегда терпеть не мог.
— О, это я могу тебе объяснить! — сказал окончательно гнусливым голосом камер-юнкер. — Название это взято у Дюма, но из
какого романа — не помню, и, по-моему, эти сборища, о которых так теперь кричит благочестивая Москва, были не больше
как свободные, не стесняемые светскими приличиями, развлечения молодежи. Я сам никогда не бывал на таких вечерах, — соврал, по мнению автора, невзрачный господин: он, вероятно, бывал на афинских вечерах, но только его не
всегда приглашали туда за его мизерность.
В Английском клубе из числа знакомых своих Егор Егорыч встретил одного Батенева, о котором он перед тем только говорил с Сергеем Степанычем и которого Егор Егорыч почти не узнал, так
как он привык видеть сего господина
всегда небрежно одетым, а тут перед ним предстал весьма моложавый мужчина в завитом парике и надушенном фраке.
— Нет, не желаю! — отказался резко Егор Егорыч, которого начинал не на шутку бесить покровительственный тон Батенева, прежде обыкновенно
всегда льстившего всем или смешившего публику. — И о чем мне просить князя? — продолжал он. — Общее наше дело так теперь принижено, что говорить о том грустно, тем паче, что понять нельзя,
какая причина тому?
— Все, что вы захотите! — воскликнул он. — Неужели вы не чувствуете, в
какое время мы живем? Сколь ни грубый город Москва, но все-таки общественное мнение в подобных случаях
всегда стоит за женщину.
— Господи,
как же не принять! — сказал отец Василий, разводя руками. — Я последнее время никогда даже не мечтал о таком счастии для себя и завтра поеду ко владыке представиться ему и поблагодарить его. Мы точно что с ним товарищи по академии, но
всегда как-то чуждались друг друга и расходились в наших взглядах…
Следуя законам приличия, которые Аггей Никитич любил
всегда исполнять, он пригласил m-me откупщицу на кадриль, но та, вспыхнув, вероятно, от удовольствия, объявила ему, что она лет пять уже
как не танцует.
— И не говорите!
Как наказали, скажите, пожалуйста! Мне
всегда о чем бы то ни было противно говорить с вами! — начал уж ругаться почтмейстер.
—
Как зачем? — произнес тот, не пошевелив ни одним мускулом в лице. — Я хожу, потому что посвящаюсь в масонство, которое, ты знаешь,
всегда было целью моей жизни.
Егор Егорыч немножко соснут; с ними это бывает; они и прежде
всегда были,
как малый ребенок! — успокаивал ее тот, и дня через два Егор Егорыч в самом деле
как бы воспрянул, если не телом, то духом, и, мучимый мыслью, что все эти дни Сусанна Николаевна сидела около его постели и скучала, велел взять коляску, чтобы ехать в высившиеся над Гейдельбергом развалины когда-то очень красивого замка.
Подойдя к окну своей спальни, он тихо отпирал его и одним прыжком прыгал в спальню, где, раздевшись и улегшись, засыпал крепчайшим сном часов до десяти, не внушая никакого подозрения Миропе Дмитриевне, так
как она знала, что Аггей Никитич
всегда любил спать долго по утрам, и вообще Миропа Дмитриевна последнее время весьма мало думала о своем супруге, ибо ее занимала собственная довольно серьезная мысль: видя,
как Рамзаев — человек не особенно практический и расчетливый — богател с каждым днем, Миропа Дмитриевна вздумала попросить его с принятием, конечно, залогов от нее взять ее в долю, когда он на следующий год будет брать новый откуп; но Рамзаев наотрез отказал ей в том, говоря, что откупное дело рискованное и что он никогда не позволит себе вовлекать в него своих добрых знакомых.
«Я
всегда считала тебя олухом с тех пор,
как с глаз моих спала повязка, по выходе моем за тебя замуж…