Неточные совпадения
Наши северные мужики конечно уж принадлежат к существам самым равнодушным к красотам природы; но и
те, проезжая мимо Воздвиженского, ахали иногда, явно показывая
тем,
что они тут видят
то,
чего в других местах не видывали!
По нравственным своим свойствам дама эта была
то,
что у нас называют чехвалка.
Многие, вероятно, замечали,
что богатые дворянские мальчики и богатые купеческие мальчики как-то схожи между собой наружностью: первые, разумеется, несколько поизящней и постройней, а другие поплотнее и посырее; но как у
тех, так и у других, в выражении лиц есть нечто телячье, ротозееватое: в раззолоченных палатах и на мягких пуховиках плохо, видно, восходит и растет мысль человеческая!
— Ну
что ж из
того: и поучится в Пажеском корпусе и выйдет в гвардию?..
— Не смею входить в ваши расчеты, — начала она с расстановкою и ударением, — но, с своей стороны, могу сказать только одно,
что дружба, по-моему, не должна выражаться на одних словах, а доказываться и на деле: если вы действительно не в состоянии будете поддерживать вашего сына в гвардии,
то я буду его содержать, — не роскошно, конечно, но прилично!.. Умру я, сыну моему будет поставлено это в первом пункте моего завещания.
— А мой сын, — возразил полковник резко, — никогда не станет по закону себе требовать
того,
что ему не принадлежит, или я его и за сына считать не буду!
При этом ему невольно припомнилось, как его самого, — мальчишку лет пятнадцати, — ни в
чем не виновного, поставили в полку под ранцы с песком, и как он терпел, терпел эти мученья, наконец, упал, кровь хлынула у него из гортани; и как он потом сам, уже в чине капитана, нагрубившего ему солдата велел наказать; солдат продолжал грубить; он велел его наказывать больше, больше; наконец,
того на шинели снесли без чувств в лазарет; как потом, проходя по лазарету, он видел этого солдата с впалыми глазами, с искаженным лицом, и затем солдат этот через несколько дней умер, явно им засеченный…
Года с полтора
тому назад, между горничною прислугою прошел слух,
что к полковнику приедет погостить родная сестра его, небогатая помещица, и привезет с собою к Павлу братца Сашеньку.
Полковник был от души рад отъезду последнего, потому
что мальчик этот, в самом деле, оказался ужасным шалуном: несмотря на
то,
что все-таки был не дома, а в гостях, он успел уже слазить на все крыши, отломил у коляски дверцы, избил маленького крестьянского мальчишку и, наконец, обжег себе в кузнице страшно руку.
Вскоре после
того Павел услышал,
что в комнатах завыла и заголосила скотница. Он вошел и увидел,
что она стояла перед полковником, вся промокшая, с лицом истощенным, с ногами, окровавленными от хождения по лесу.
— Только
что, — продолжала
та, не обращая даже внимания на слова барина и как бы более всего предаваясь собственному горю, — у мосту-то к Раменью повернула за кустик, гляжу, а она и лежит тут. Весь бочок распорот, должно быть, гоны двои она тащила его на себе — земля-то взрыта!
—
Что, батюшка, и у вас сосед-то наш любезный понадурил? — отвечал
тот, вежливо снимая перед ним шапку.
Оба эти лица были в своих лучших парадных нарядах: Захаревский в новом, широком вицмундире и при всех своих крестах и медалях; госпожа Захаревская тоже в новом сером платье, в новом зеленом платке и новом чепце, — все наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и сидели на ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела
то свойство,
что,
что бы она ни надела, все к ней как-то не шло.
По фигурам своим, супруг и супруга скорее походили на огромные тумбы,
чем на живых людей; жизнь их обоих вначале шла сурово и трудно, и только решительное отсутствие внутри всего
того,
что иногда другим мешает жить и преуспевать в жизни, помогло им достигнуть настоящего, почти блаженного состояния.
Здесь молодой человек (может быть, в первый раз) принес некоторую жертву человеческой природе: он начал страшно, мучительно ревновать жену к наезжавшему иногда к ним исправнику и выражал это
тем,
что бил ее не на живот, а на смерть.
Ардальон Васильевич в другом отношении тоже не менее супруги своей смирял себя: будучи от природы злейшего и крутейшего характера, он до
того унижался и кланялся перед дворянством,
что те наконец выбрали его в исправники, надеясь на его доброту и услужливость; и он в самом деле был добр и услужлив.
Увидав Захаревских в церкви, Александра Григорьевна слегка мотнула им головой;
те, в свою очередь, тоже издали поклонились ей почтительно: они знали,
что Александра Григорьевна не любила, чтобы в церкви, и особенно во время службы, подходили к ней.
В зале стояли оба мальчика Захаревских в новеньких чистеньких курточках, в чистом белье и гладко причесанные; но, несмотря на
то, они все-таки как бы больше походили на кантонистов [Кантонисты — в XIX веке дети, отданные на воспитание в военные казармы или военные поселения и обязанные служить в армии солдатами.],
чем на дворянских детей.
— Сейчас! — отвечала
та торопливо, и действительно в одно мгновение все прибрала; затем сама возвратилась в гостиную и села: ее тоже, кажется, интересовало послушать,
что будет говорить Александра Григорьевна.
На все это Ардальон Васильевич молчал: лицо его далеко не выражало доверия ко всему
тому,
что он слышал.
— На свете так мало людей, — начала она, прищуривая глаза, — которые бы что-нибудь для кого сделали,
что право, если самой кому хоть чем-нибудь приведется услужить, так так этому радуешься,
что и сказать
того нельзя…
— Для
чего, на кой черт? Неужели ты думаешь,
что если бы она смела написать, так не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили,
что вот к кому она пишет; а
то видно с ее письмом не только
что до графа, и до дворника его не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее не взыскивал, два строгих выговора получил за
то; дадут еще третий, и под суд!
Паша припомнил,
что дом этот походил на
тот домик, который он видел у дяди на рисунке, когда гостил у него в старом еще доме.
Чем выше все они стали подниматься по лестнице,
тем Паша сильнее начал чувствовать запах французского табаку, который обыкновенно нюхал его дядя. В высокой и пространной комнате, перед письменным столом, на покойных вольтеровских креслах сидел Еспер Иваныч. Он был в колпаке, с поднятыми на лоб очками, в легоньком холстинковом халате и в мягких сафьянных сапогах. Лицо его дышало умом и добродушием и напоминало собою несколько лицо Вальтер-Скотта.
У задней стены стояла мягкая, с красивым одеялом, кровать Еспера Иваныча: в продолжение дня он только и делал,
что, с книгою в руках,
то сидел перед столом,
то ложился на кровать.
Картины эти, точно так же, как и фасад дома, имели свое особое происхождение: их нарисовал для Еспера Иваныча один художник, кротчайшее существо, который,
тем не менее, совершил государственное преступление, состоявшее в
том,
что к известной эпиграмме.
«Всевышнего рука три чуда совершила!» — пририсовал руку с военным обшлагом […один художник… совершил государственное преступление, состоящее в
том,
что к известной эпиграмме: «Всевышнего рука три чуда совершила!» — пририсовал руку с военным обшлагом «.
Эти факты вызвали эпиграмму, которая, как и другие эпиграммы
того времени, приписывалась Пушкину: Рука с военным обшлагом, пририсованная к эпиграмме, показывала,
что «всевышний» — это Николай I.].
Говоря это, старик маскировался: не
того он боялся, а просто ему жаль было платить немцу много денег, и вместе с
тем он ожидал,
что если Еспер Иваныч догадается об
том, так, пожалуй, сам вызовется платить за Павла; а Вихров и от него, как от Александры Григорьевны, ничего не хотел принять: странное смешение скупости и гордости представлял собою этот человек!
Еспер Иваныч, между
тем, стал смотреть куда-то вдаль и заметно весь погрузился в свои собственные мысли, так
что полковник даже несколько обиделся этим. Посидев немного, он встал и сказал не без досады...
— То-то и есть: ступайте лучше — отдохните на постельке,
чем на ваших конях-то!
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им не об
чем между собой говорить; и
чем необразованней общество,
тем склонней оно ко всем этим играм в кости, в карты; все восточные народы, которые еще необразованнее нас, очень любят все это, и у них, например, за величайшее блаженство считается их кейф,
то есть, когда человек ничего уж и не думает даже.
На другой день началась
та же история,
что и вчера была.
Полковник решительно ничего не понял из
того,
что сказал Еспер Иваныч; а потому и не отвечал ему.
Тот между
тем обратился к Анне Гавриловне.
— Так! — сказал Павел. Он совершенно понимал все,
что говорил ему дядя. — А отчего, скажи, дядя,
чем день иногда бывает ясней и светлей и
чем больше я смотрю на солнце,
тем мне тошней становится и кажется,
что между солнцем и мною все мелькает тень покойной моей матери?
Та была по натуре своей женщина суровая и деспотичная, так
что все даже дочери ее поспешили бог знает за кого повыйти замуж, чтобы только спастись от маменьки.
Он находил,
что этому так и надлежало быть, а
то куда же им обоим будет деваться от стыда; но, благодаря бога, благоразумие взяло верх, и они положили,
что Аннушка притворится больною и уйдет лежать к родной тетке своей.
Между
тем старуха тоже беспокоилась о своей горничной и беспрестанно посылала узнавать:
что, лучше ли ей?
Чего стоили эти минуты Есперу Иванычу, видно из
того,
что он в 35 лет совсем оплешивел и поседел.
Никто уже не сомневался в ее положении; между
тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было, слова не смела пикнуть о своей дочери — она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости, он скорее согласился бы умереть,
чем признаться в известных отношениях с нею или с какою бы
то ни было другою женщиной: по какому-то врожденному и непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить целый мир,
что он вовсе не знал утех любви и
что это никогда для него и не существовало.
Имплева княгиня сначала совершенно не знала; но так как она одну осень очень уж скучала, и у ней совершенно не было под руками никаких книг,
то ей кто-то сказал,
что у помещика Имплева очень большая библиотека.
Княгиня сумела как-то так сделать,
что Имплев, и сам не замечая
того, стал каждодневным их гостем.
Стоустая молва, между
тем, давно уже трубила,
что Имплев — любовник княгини Весневой.
Про Еспера Иваныча и говорить нечего: княгиня для него была святыней, ангелом чистым, пред которым он и подумать ничего грешного не смел; и если когда-то позволил себе смелость в отношении горничной,
то в отношении женщины его круга он, вероятно, бежал бы в пустыню от стыда, зарылся бы навеки в своих Новоселках, если бы только узнал,
что она его подозревает в каких-нибудь, положим, самых возвышенных чувствах к ней; и таким образом все дело у них разыгрывалось на разговорах, и
то весьма отдаленных, о безумной, например, любви Малек-Аделя к Матильде […любовь Малек-Аделя к Матильде.
— Герои романа французской писательницы Мари Коттен (1770—1807): «Матильда или Воспоминания, касающиеся истории Крестовых походов».], о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная, лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном развода; но так как во всем этом весьма мало осязаемого, а женщины, вряд ли еще не более мужчин, склонны в
чем бы
то ни было реализировать свое чувство (ну, хоть подушку шерстями начнет вышивать для милого), — так и княгиня наконец начала чувствовать необходимую потребность наполнить чем-нибудь эту пустоту.
Одно, совершенно случайное, открытие дало ей к
тому прекрасный повод: от кого-то она узнала,
что у Еспера Иваныча есть побочная дочь, которая воспитывается у крестьянина в деревне.
— Очень вам благодарен, я подумаю о
том! — пробормотал он; смущение его так было велико,
что он сейчас же уехал домой и, здесь, дня через два только рассказал Анне Гавриловне о предложении княгини, не назвав даже при этом дочь, а объяснив только,
что вот княгиня хочет из Спирова от Секлетея взять к себе девочку на воспитание.
Все эти слова солдата и вид комнат неприятно подействовали на Павла; не без горести он вспомнил их светленький, чистенький и совершенно уже не страшный деревенский домик. Ванька между
тем расхрабрился: видя,
что солдат, должно быть, очень барина его испугался, — принялся понукать им и наставления ему давать.
—
Что за экзамен теперь, какие глупости! — почти воскликнул
тот.
— Квартира тебе есть, учитель есть! — говорил он сыну, но, видя,
что тот ему ничего не отвечает, стал рассматривать,
что на дворе происходит: там Ванька и кучер вкатывали его коляску в сарай и никак не могли этого сделать; к ним пришел наконец на помощь Симонов, поколотил одну или две половицы в сарае, уставил несколько наискось дышло, уперся в него грудью, велел другим переть в вагу, — и сразу вдвинули.