Неточные совпадения
По переезде Александры Григорьевны из Петербурга в деревню, Вихров, вместе с
другим дворянством, познакомился с ней и на первом же визите объяснил ей: «
Я приехал представиться супруге генерал-адъютанта моего государя!»
Вы знаете, вся жизнь моя была усыпана тернием, и самым колючим из них для
меня была лживость и лесть окружавших
меня людей (в сущности, Александра Григорьевна только и дышала одной лестью!..); но на склоне дней моих, — продолжала она писать, —
я встретила человека, который не только сам не в состоянии раскрыть уст своих для лжи, но гневом и ужасом исполняется, когда слышит ее и в словах
других.
— Касательно второго вашего ребенка, — продолжала Александра Григорьевна, —
я хотела было писать прямо к графу. По дружественному нашему знакомству это было бы возможно; но сами согласитесь, что лиц, так высоко поставленных, беспокоить о каком-нибудь определении в училище ребенка — совестно и неделикатно; а потому вот вам письмо к лицу, гораздо низшему, но, пожалуй, не менее сильному… Он
друг нашего дома, и вы ему прямо можете сказать, что Александра-де Григорьевна непременно велела вам это сделать!
—
Я желала бы взять ее на воспитание к себе; надеюсь, добрый
друг, вы не откажете
мне в этом, — поспешила прибавить княгиня; у нее уж и дыхание прервалось и слезы выступили из глаз.
Тот вдруг бросился к нему на шею, зарыдал на всю комнату и произнес со стоном: «Папаша,
друг мой, не покидай
меня навеки!» Полковник задрожал, зарыдал тоже: «Нет, не покину, не покину!» — бормотал он; потом, едва вырвавшись из объятий сына, сел в экипаж: у него голова даже не держалась хорошенько на плечах, а как-то болталась.
Читатель, вероятно, и не подозревает, что Симонов был отличнейший и превосходнейший малый: смолоду красивый из себя, умный и расторопный, наконец в высшей степени честный
я совершенно не пьяница, он, однако, прошел свой век незаметно, и даже в полку, посреди
других солдат, дураков и воришек, слыл так себе только за сносно хорошего солдата.
Другие действующие лица тоже не замедлили явиться, за исключением Разумова, за которым Плавин принужден был наконец послать Ивана на извозчике, и тогда только этот юный кривляка явился; но и тут шел как-то нехотя, переваливаясь, и увидя в коридоре жену Симонова, вдруг стал с нею так нецеремонно шутить, что та сказала ему довольно сурово: «Пойдите, барин, от
меня, что вы!»
— Существует он, — продолжал Николай Силыч, —
я полагаю, затем, чтобы красить полы и парты в гимназии. Везде у добрых людей красят краскою на масле, а он на квасу выкрасил, — выдумай-ка кто-нибудь
другой!.. Химик он, должно быть, и технолог. Долго ли у вас краска на полу держалась?
— Ну, теперь
я и
другими господами займусь! — сказал Павел с мрачным выражением в лице, и действительно бы занялся, если бы новый нравственный элемент не поглотил всей души его.
— Господи боже мой! — воскликнул Павел. — Разве в наше время женщина имеет право продавать себя? Вы можете жить у Мари, у
меня, у
другого, у третьего, у кого только есть кусок хлеба поделиться с вами.
—
Я?.. Кто же
другой, как не ты!.. — повторил полковник. — Разве про то тебе говорят, что ты в университет идешь, а не в Демидовское!
— То было, сударь, время, а теперь —
другое:
меня сейчас же, вон, полковой командир солдату на руки отдал… «Пуще глазу, говорит, береги у
меня этого дворянина!»; так тот
меня и умоет, и причешет, и грамоте выучил, — разве нынче есть такие начальники!
— Про ваше учебное заведение, — обратился он затем к правоведу, —
я имею доскональные сведения от моего соученика,
друга и благодетеля, господина Сперанского [Сперанский Михаил Михайлович (1772—1839) — государственный деятель при Александре I и Николае I.]…
— Да, он
мне очень предан; он
меня обыкновенно провожал от Имплевых домой;
я ему всегда давала по гривенничку на чай, и он за это получил ко
мне какую-то фанатическую любовь, так что
я здесь гораздо безопаснее, чем в какой-нибудь гостинице, — говорила m-me Фатеева, но сама, как видно, думала в это время совсем об
другом.
— Разумеется, — отвечала m-me Фатеева, — то, что
я полюбила
другого.
— Да, — отвечала Фатеева, как бы стыдясь и отворачиваясь от него. — Позвольте, вы ведь
мне друг, — так, да?.. — прибавила она, вставая и протягивая ему руку.
— Вот об этом-то,
друг мой, собственно,
я и хотела посоветоваться с вами: имею ли
я право воспользоваться этим векселем или нет?
—
Друг мой!.. — воскликнула Фатеева. —
Я никак не могла тогда сказать вам того! Мари умоляла
меня и взяла с
меня клятву, чтобы
я не проговорилась вам о том как-нибудь. Она не хотела, как сама
мне говорила, огорчать вас. «Пусть, говорит, он учится теперь как можно лучше!»
—
Я зашла,
друг мой, взглянуть на вас; а вы, однако,
я вижу, опять целый день читали, — продолжала старушка, садясь невдалеке от Еспера Иваныча.
— Вот кто! — произнесла добродушно княгиня и ласково посмотрела на Павла. —
Я теперь еду,
друг мой, на вечер к генерал-губернатору… Государя ждут… Естафет пришел.
— Ах,
друг мой,
я с год еду! — все шагом: не могу, боюсь! — воскликнула княгиня, а между тем нетерпение явно уже отразилось во всей ее маленькой фигуре.
— По моему мнению, — начал он неторопливо, — для человеческого тела существуют две формы одежды: одна — испанский колет, обтягивающий все тело, а
другая — мешок, ряса, которая драпируется на нем.
Я избрал последнюю!
—
Я к вам постояльца привел, — продолжал Неведомов, входя с Павлом в номер хозяйки, который оказался очень пространной комнатой. Часть этой комнаты занимал длинный обеденный стол, с которого не снята еще была белая скатерть, усыпанная хлебными крошками, а
другую часть отгораживали ширмы из красного дерева, за которыми Каролина Карловна, должно быть, и лежала в постели.
— Д-да, — протянул тот. — Убранство комнат, — продолжал он с обычной своей мягкой улыбкой, — тоже, как и одежда, может быть двоякое: или очень богатое и изящное — ну, на это у
меня денег нет; а потом
другое, составленное только с некоторым смыслом, или, как вы очень ловко выразились, символическое.
— Потому что вы описываете жизнь, которой еще не знаете; вы можете написать теперь сочинение из книг, — наконец, описать ваши собственные ощущения, — но никак не роман и не повесть! На
меня, признаюсь, ваше произведение сделало очень, очень неприятное впечатление; в нем выразилась или весьма дурно направленная фантазия, если вы все выдумали, что писали… А если же нет, то это, с
другой стороны, дурно рекомендует вашу нравственность!
Я очень хорошо понимаю, что разум есть одна из важнейших способностей души и что, действительно, для него есть предел, до которого он может дойти; но вот тут-то, где он останавливается, и начинает, как
я думаю, работать
другая способность нашей души — это фантазия, которая произвела и искусства все и все религии и которая,
я убежден, играла большую роль в признании вероятности существования Америки и подсказала многое к открытию солнечной системы.
— Чем же дурно? — спросил полковник, удивленный этим замечанием сына. — Так же, как и у
других.
Я еще больше даю, супротив
других, и месячины, и привара, а мужики едят свое, не мое.
—
Я не знаю, как у
других едят и чье едят мужики — свое или наше, — возразил Павел, — но знаю только, что все эти люди работают на пользу вашу и мою, а потому вот в чем дело: вы были так милостивы ко
мне, что подарили
мне пятьсот рублей;
я желаю, чтобы двести пятьдесят рублей были употреблены на улучшение пищи в нынешнем году, а остальные двести пятьдесят — в следующем, а потом уж
я из своих трудов буду высылать каждый год по двести пятидесяти рублей, — иначе
я с ума сойду от мысли, что человек, работавший на
меня — как лошадь, — целый день, не имеет возможности съесть куска говядины, и потому прошу вас завтрашний же день велеть купить говядины для всех.
— Не
я один пью, Пелагея Герасимовна, и
другие прочие тоже пьют.
— Дурно-с вы делаете! — произнес Александр Иванович. — У нас еще Владимир, наше красное солнышко, сказал: «Руси есть веселие пити!»
Я не знаю —
я ужасно люблю князя Владимира. Он ничего особенно путного не сделал, переменил лишь одно идолопоклонство на
другое, но — красное солнышко, да и только!
— О, нисколько!.. — воскликнула с благородным негодованием Гартунг. — Но и
другие мужчины — все они плуты!..
Я бы взяла их всех да так в ступке и изломала!..
—
Друг мой, помилуй,
я всего у них в первый раз, и даже сегодня разбранился с Мари окончательно.
—
Друг мой,
я тебя безумно, до сумасшествия люблю, — шептала она ему.
— Но как же мое дело,
друг мой!
Я тебя спрашиваю: хочешь ты, чтоб
я ехал, или нет?
«Матушка барышня, — говорит она
мне потихоньку, — что вы тут живете: наш барин на
другой хочет жениться; у него ужо вечером в гостях будет невеста с матерью, чтоб посмотреть, как он живет».
И вообразите:
я тут сижу у него запертая, а
другая невеста у него на вечере.
— Погодите, постойте! — перебил его Павел. — Будем говорить еще откровеннее. С этою госпожою, моею землячкою, которая приехала сюда в номера… вы, конечно, догадываетесь, в каких
я отношениях;
я ее безумно люблю, а между тем она, зная
меня и бывши в совершенном возрасте, любила
другого.
— Потому что
мне все кажется, что ты
меня мало любишь и что ты любишь еще кого-нибудь
другую.
— Есть! Есть отличнейший перевод Гнедича,
я тебе достану и прочту, — отвечал Павел и, в самом деле, на
другой же день побежал и достал «Илиаду» в огромном формате. Клеопатру Петровну один вид этой книги испугал.
— Этого, впрочем, в «Илиаде» нет, а
я рассказываю тебе это из
другого предания, — поспешил объяснить ей Павел, желая передавать ей самые точные сведения, и затем он вкратце изложил ей содержание всей «Илиады».
— А что,
друг мой, — начал он, — ты
мне никогда не рассказывала подробно о твоих отношениях к Постену; поведай
мне, как ты с ним сошлась и разошлась.
«
Друзья мои, приходите ко
мне, и мы должны будем показать весь наш студенческий шик перед одним петербургским филистером. Приходите в самых широких шароварах и в самых ваших скверных фуражках».
— Да сам-то
я, поймите вы
меня, — произнес уже с досадою Неведомов, — ни для какой
другой жизни не гожусь.
— Ну вот, мои
друзья, ты староста дворовый, — сказал он Кирьяну, — а ты, Макар Григорьев,
я уж не знаю какой староста, ты
мне второй отец становишься…
— Как не вздор!.. И на волю-то вас отпущу, и Кирюшка какой-нибудь —
друг мой, а
я уж и батькой вторым стал; разве барину следует так говорить; мы ведь не дорого возьмем и рыло, пожалуй, после того очень поднимем.
— Хорошо,
я тебе буду отдавать, — сказал Павел, слышавший еще и прежде, что Макар Григорьев в этом отношении считался высокочестным человеком и даже благодетелем, батькой мужицким слыл, и только на словах уж очень он бранчив был и на руку дерзок; иной раз
другого мужичка, ни за что ни про что, возьмет да и прибьет.
«Мой дорогой
друг, Поль!..
Я была на похоронах вашего отца, съездила испросить у его трупа прощение за любовь мою к тебе:
я слышала, он очень возмущался этим…
Меня, бедную, все, видно, гонят и ненавидят, точно как будто бы уж
я совсем такая ужасная женщина! Бог с ними, с
другими, но
я желаю возвратить если не любовь твою ко
мне, то, по крайней мере, уважение, в котором ты, надеюсь, и не откажешь
мне, узнав все ужасы, которые
я перенесла в моей жизни… Слушай...
Ты знаешь,
друг мой, самолюбивый мой характер и поймешь, чего
мне это стоило, а мать между тем заставляла, чтобы
я была весела и любезна со всеми бывшими у нас в доме молодыми людьми.
Муж представил
мне его как своего
друга, и так как m-r Постен имеет весьма вкрадчивый и лукавый характер, то он, вероятно, узнал от мужа о наших отношениях; случай ему представлялся удобный поухаживать за молоденькой женщиной в подобном положении, и он начал, — и точно уж в этом случае надо отдать честь его настойчивости!..
Здесь
я в первый раз увидела тебя: полюбить тебя
я не смела, ты любил
другую мою приятельницу, но ты
мне показался каким-то чудным существом, которому предназначено хоть несколько минут дать
мне счастья…