Неточные совпадения
— Теперь уж недалеко, — заметил Николай Петрович, — вот стоит только на эту горку подняться, и дом будет виден. Мы заживем с тобой на славу, Аркаша; ты
мне помогать будешь по хозяйству, если только это тебе не наскучит. Нам надобно теперь тесно сойтись
друг с
другом, узнать
друг друга хорошенько, не правда ли?
— Вот как мы с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров и прав; но
мне, признаюсь, одно больно:
я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что
я остался назади, он ушел вперед, и понять мы
друг друга не можем.
— А вот почему. Сегодня
я сижу да читаю Пушкина… помнится, «Цыгане»
мне попались… Вдруг Аркадий подходит ко
мне и молча, с этаким ласковым сожалением на лице, тихонько, как у ребенка, отнял у
меня книгу и положил передо
мной другую, немецкую… улыбнулся и ушел, и Пушкина унес.
Тогдашние тузы в редких случаях, когда говорили на родном языке, употребляли одни — эфто,
другие — эхто: мы, мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами),
я эфтим хочу доказать, что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, — а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному… bien public…
— Это совершенно
другой вопрос.
Мне вовсе не приходится объяснять вам теперь, почему
я сижу сложа руки, как вы изволите выражаться.
Я хочу только сказать, что аристократизм — принсип, а без принсипов жить в наше время могут одни безнравственные или пустые люди.
Я говорил это Аркадию на
другой день его приезда и повторяю теперь вам. Не так ли, Николай?
—
Я советую тебе,
друг мой, съездить с визитом к губернатору, — сказал он Аркадию, — ты понимаешь,
я тебе это советую не потому, чтоб
я придерживался старинных понятий о необходимости ездить к властям на поклон, а просто потому, что губернатор порядочный человек; притом же ты, вероятно, желаешь познакомиться с здешним обществом… ведь ты не медведь, надеюсь? А он послезавтра дает большой бал.
—
Я вижу, вы
меня знаете мало, хотя вы и уверяете, что все люди
друг на
друга похожи и что их изучать не стоит.
Я вам когда-нибудь расскажу свою жизнь… но вы
мне прежде расскажете свою.
—
Я не играл… — начал было Аркадий и умолк. Он чувствовал, что слезы приступали к его главам, а ему не хотелось заплакать перед своим насмешливым
другом.
— Как хотите, — продолжала она, — а
мне все-таки что-то говорит, что мы сошлись недаром, что мы будем хорошими
друзьями.
Я уверена, что ваша эта, как бы сказать, ваша напряженность, сдержанность исчезнет наконец?
— Извините
меня, глупую. — Старушка высморкалась и, нагиная голову то направо, то налево, тщательно утерла один глаз после
другого. — Извините вы
меня. Ведь
я так и думала, что умру, не дождусь моего го… o… o…лубчика.
—
Я уже не говорю о том, что
я, например, не без чувствительных для себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду за половину урожая.]
Я считал это своим долгом, самое благоразумие в этом случае повелевает, хотя
другие владельцы даже не помышляют об этом:
я говорю о науках, об образовании.
— Да; вот
я вижу у тебя — «
Друг здравия» [«
Друг здравия» — врачебная газета, издававшаяся в Петербурге с 1833 по 1869 год.] на тысяча восемьсот пятьдесят пятый год, — заметил Базаров.
Полчаса тому назад, сударь вы мой, вы бы увидали
меня в совершенно
другой позиции.
— Да так же. Например,
я:
я придерживаюсь отрицательного направления — в силу ощущения.
Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего
мне нравится химия? Отчего ты любишь яблоки? — тоже в силу ощущения. Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут. Не всякий тебе это скажет, да и
я в
другой раз тебе этого не скажу.
— Смотрю
я на вас, мои юные собеседники, — говорил между тем Василий Иванович, покачивая головой и опираясь скрещенными руками на какую-то хитро перекрученную палку собственного изделия, с фигурой турка вместо набалдашника, — смотрю и не могу не любоваться. Сколько в вас силы, молодости, самой цветущей, способностей, талантов! Просто… Кастор и Поллукс! [Кастор и Поллукс (они же Диоскуры) — мифологические герои-близнецы, сыновья Зевса и Леды. Здесь — в смысле: неразлучные
друзья.]
— Впрочем, мы
друг друга понять не можем;
я, по крайней мере, не имею чести вас понимать.
—
Я сам так думаю. Полагаю также неуместным вникать в настоящие причины нашего столкновения. Мы
друг друга терпеть не можем. Чего больше?
— О!
я не сомневаюсь в том, что мы решились истреблять
друг друга; но почему же не посмеяться и не соединить utile dulci? [Полезное с приятным (лат.).] Так-то: вы
мне по-французски, а
я вам по-латыни.
— Ну, извините, это до
другого раза, — отвечал Базаров и обхватил Павла Петровича, который начинал бледнеть. — Теперь
я уже не дуэлист, а доктор и прежде всего должен осмотреть вашу рану. Петр! поди сюда, Петр! куда ты спрятался?
—
Я должен вас просить заняться братом, — сказал ему Николай Петрович, — пока нам из города привезут
другого врача.
— Мало ли отчего! Впрочем, перед кем можете вы быть виноватою? Передо
мной? Это невероятно. Перед
другими лицами здесь в доме? Это тоже дело несбыточное. Разве перед братом? Но ведь вы его любите?
— И этим, и
другие есть причины, которых
я не скажу.
— Гм! Новое слово, — заметил вполголоса Базаров. — Но тебе не для чего горячиться,
мне ведь это совершенно все равно. Романтик сказал бы:
я чувствую, что наши дороги начинают расходиться, а
я просто говорю, что мы
друг другу приелись.
— Анна Сергеевна, — поторопился сказать Базаров, — прежде всего
я должен вас успокоить. Перед вами смертный, который сам давно опомнился и надеется, что и
другие забыли его глупости.
Я уезжаю надолго, и согласитесь, хоть
я и не мягкое существо, но
мне было бы невесело унести с собою мысль, что вы вспоминаете обо
мне с отвращением.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, — сказала она, — тем более что, говоря по совести, и
я согрешила тогда если не кокетством, так чем-то
другим. Одно слово: будемте приятелями по-прежнему. То был сон, не правда ли? А кто же сны помнит?
— Катерина Сергеевна, — заговорил он с какою-то застенчивою развязностью, — с тех пор как
я имею счастье жить в одном доме с вами,
я обо многом с вами беседовал, а между тем есть один очень важный для
меня… вопрос, до которого
я еще не касался. Вы заметили вчера, что
меня здесь переделали, — прибавил он, и ловя и избегая вопросительно устремленный на него взор Кати. — Действительно,
я во многом изменился, и это вы знаете лучше всякого
другого, — вы, которой
я, в сущности, и обязан этою переменой.
— Вот видите ли, — продолжала Анна Сергеевна, — мы с вами ошиблись; мы оба уже не первой молодости, особенно
я; мы пожили, устали; мы оба, — к чему церемониться? — умны: сначала мы заинтересовали
друг друга, любопытство было возбуждено… а потом…
Неужели вы давно не убедились, что все
другое — поймите
меня, — все, все
другое давно исчезло без следа?
— Так ты задумал гнездо себе свить? — говорил он в тот же день Аркадию, укладывая на корточках свой чемодан. — Что ж? дело хорошее. Только напрасно ты лукавил.
Я ждал от тебя совсем
другой дирекции. Или, может быть, это тебя самого огорошило?
— Ты навсегда прощаешься со
мною, Евгений, — печально промолвил Аркадий, — и у тебя нет
других слов для
меня?
— Есть, Аркадий, есть у
меня другие слова, только
я их не выскажу, потому что это романтизм, — это значит: рассыропиться. А ты поскорее женись; да своим гнездом обзаведись, да наделай детей побольше. Умницы они будут уже потому, что вовремя они родятся, не то что мы с тобой. Эге!
я вижу, лошади готовы. Пора! Со всеми
я простился… Ну что ж? обняться, что ли?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь
я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду
я зевать // И о былом воспоминать?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Мне памятно
другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль,
друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые
друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее, мой
друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.