Неточные совпадения
Зараз двух невест братья приглядели — а были те девицы меж собой свойственницы, сироты круглые, той и другой по восьмнадцатому годочку
только что ми́нуло. Дарья Сергевна шла за Мокея, Олена Петровна за Марку Данилыча. Сосватались в Филипповки; мясоед в том году был короткий, Сретенье в Прощено воскресенье приходилось, а старшему брату надо было в Астрахань до во́дополи съездить. Решили венчаться на Красну горку, обе свадьбы справить зáраз в
один день.
Разница между ними в том
только была, что благородная приживалка водилась с
одними благородными, с купцами да с достаточными людьми из мещанства, а Анисья Терентьевна с чиновными людьми вовсе не зналась, держась
только купечества да мещанства…
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, —
одно только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
Одно только не знает она, как строить домик.
Одного только для живущих девиц у нас не полагается — платьица бы немецким покроем не шили да головку бы завсегда покровенну имели, хоть бы маленьким платочком повязывались, потому что так по Писанию.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни
одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то время не
только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало на сотни тысяч.
Все
одна да
одна,
только и свету в окошке, что Дарья Сергевна.
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся. Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло.
Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят
только те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из
одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Ежели
только перепорют, это еще не беда — спина-то ведь не на базаре куплена, — молвил
один рабочий. — А вот как в кутузку засадят да продержат в ней с неделю али ден с десять!..
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то за ним не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели на две, так по четыре
только гривенника поденщину считай, значит, пять рублей шесть гривен.
Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то не стоит.
На миг, на
один только миг, сверкнули искры в очах Татьяны Андревны и дрогнули губы. Пригорюнилась она и тихим, чуть слышным голосом покорно промолвила...
—
Один всего
только и есть, — ответил Доронин. — Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена… Матери нет… Так ему проторговаться, говоришь?
Самоквасов с радостью согласился. Об
одном только просил — не мешали бы ему и ни в чем не спорили. Согласились на то Смолокуров с Дорониным.
Только что вышли гости, показался в передней Василий Фадеев. Разрядился он в длиннополую сибирку тонкого синего сукна, с мелкими борами назади, на шею повязал красный шелковый платок с голубыми разводами, вздел зеленые замшевые перчатки, в
одной руке пуховую шляпу держит, в другой «лепортицу». Ровно гусь, вытянул он из двери длинную шею свою, зорко, но робко поглядывая на хозяина, пока Марко Данилыч не сказал ему...
— Вы, Онисим Самойлыч, должно быть, так о себе представляете, что почта из Питера
только для вас
одних ходит, — лукаво прищурив глаза, с язвительной усмешкой сказал Веденеев.
Здесь ярманка так просто чудо.
Одна лишь
только в ней беда —
Что к нам не жалуют покуда
С карманом толстым господа!..
Немного пришлось отдыха на его долю. Еще к ранним обедням не начинали благовеста, как, наспех одевшись, чуть не бегом побежал он к Доронину. Зиновий Алексеич
один еще был на ногах. Когда вошел к нему Марко Данилыч, он
только что хотел усесться за столик, где уж кипел самовар.
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим.
Одно только, к Орошину ни под каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься с ним, и речи про тюленя́ не заводи. И с другим с кем из рыбников свидишься и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
Весело, радошно похаживал он по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина слова добиться скоро не могут,
только и разговорится, что с
одними семейными.
Всякому гостю званому и нежданному привет от него был
один,
только чванных, спесивых да ломливых гостей он не жаловал.
Не
одну снасть вытащили, а каждая ста на четыре крючка была, но поймали
только штук двадцать пять небольших стерлядей, три были покрупнее, а в
одной от глаза до пера аршин с вершком, мерная, значит.
— Говорил, что надо подождать, — почесывая затылок, будто с обиженным видом молвил старшой из ловецкой артели. — Что это за тоня! Разве такие бывают!
Только званье
одно…
На спрос стариц ни слова они не сказали: некогда, мол, — рты на работе;
один только паренек, других помоложе, жуя из всей силы, ложкой им указал на Оку.
Ни города, ни ярманки, ни Волги с Окой, ни судов не видит Петр Степаныч. Не слышит он ни городского шума, ни свиста пароходов, не видит широко разостлавшихся зеленых лугов.
Одно только видит: леса, леса и леса. Там в их глуши есть Каменный Вражек, там бедная, бедная Фленушка.
Утром,
только что встала с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась ехать вместе с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга. Ни слов, ни приветов,
одни поцелуи да сладкие слезы свиданья.
Одного только приказчика Марко Данилыч особливо жаловал,
одного его отличал он от других подначальных.
— Покуда счастье везет, не исполошился ни разу, — отвечал Марко Данилыч. — Иной раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится, а под ним
только потрескивает. Счастье, говорю. Да ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит беда — растворяй ворота, а беда ведь не ходит
одна, каждая семь бед за собой ведет.
— Как не знать? Старый рыбник,
один из первых у нас, — молвил Меркулов. —
Только этого молодца я что-то у него на ватагах не видывал.
— Что ж это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с
одной Аграфеной Петровной хороводишься…
Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя, делать не годится.
Только что уехал Веденеев, Лиза с Наташей позвали Дуню в свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя словами с женой, Зиновий Алексеич сказал ей, чтобы и она шла к дочерям, Смолокуров-де скоро придет, а с ним надо ему
один на
один побеседовать.
Обиды были от него великие, никому спуску не бывало,
одну только Хмелевку не трогал; там ему бабы хлебы пекли и всякий харч его артели доставляли.
— Это я точно слыхал, и не
один даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том
только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял же народ про Сергея так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
— До последней капельки.
Одна ведь
только она была. При ней пошло не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не то что вотчина, царство пропадет. А ее дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло все врознь, пошло да и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
Одно только нашему брату теперича надо в помышленье держать: «не зевай»…
— Когда из десяти Господних заповедей пять
только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до того дорастут, что не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти…
Одним словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
Хоть сейчас он в два приема не
одну дюжину чашек чаю опростал, но приня́лся прихлебывать горячий сбитень, чтобы
только чем-нибудь время убить.
— Часовщик там есть, заправский часовщик, не то, что мы с Андрюхой, и карманные чинит да сбирает, не
только что стенные; слесарей там четверо, серебряник есть, столяров трое, иконописцев, правда, что нет, да ведь на
одних иконах далеко́ не уедешь, особенно ежели теперь часовни везде порешат.
«Может быть, это все вздор,
одни только выдумки матери Таисеи, — думал Петр Степаныч и прилег на высоко взбитый пуховик.
К мирскому-то человеку по
одному ведь
только бесу сатана приставляет; а к приявшему ангельский образ — по десяти.
— Ничего полезного не слыхал я, матушка. Нового нет ничего.
Одно только сказывают, не в дальнем, дескать, времени безотменно выйдет полное решенье скитам, — сказал Петр Степаныч.
— Сиротки ведь они, матушка, пить-есть тоже хотят,
одним подаяньем
только и живут, — промолвил на то Петр Степаныч.
И все Фленушка,
одна только Фленушка.
Весь мир им забыт,
одна Фленушка
только в мыслях.
Свет в окне показался… «Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается… Но всего еще
только четыре часа… О милая моя, о сердце мое!.. День
один пролетит, и нас никто больше не разлучит с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот день?..»
Хотел было идти Петр Степаныч, но, вглядевшись, увидал, что у окна стоит не Фленушка… Кто такова, не может распознать,
только никак не она… Эта приземиста, толста, несуразна, не то что высокая, стройная, гибкая Фленушка. «Нельзя теперь идти к ней, — подумал Самоквасов, — маленько обожду, покамест она
одна не останется в горницах…»
— Трудно это рассказать, невозможно почти, — молвила Марья Ивановна. —
Одно только могу теперь сказать вам, милая, что от этих книг будет вам большая польза. И не столько для ума, сколько для души…
Изо всех сосновских хозяев
один только был зажиточный.