Неточные совпадения
По съеме на откуп казенных вод Мокею Данилычу, до
той поры как с ловцами рядиться, гулевых дней оставалось недели
с три.
— Уж
как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич,
как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а
с тюленем до самой последней
поры придется руки сложивши сидеть. И
то половины
с рук не сойдет.
— Эк
как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим. Одно только, к Орошину ни под
каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься
с ним, и речи про тюленя́ не заводи. И
с другим
с кем из рыбников свидишься и
тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я
с тобой, а мне давно на караван
пора.
Года полтора от свах отбоя не было, до
тех самых
пор,
как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза
с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
—
Как знаешь, — беря картуз,
с притворной холодностью молвил Смолокуров. — Желательно было услужить по приятельству. А и
то, по правде сказать, лишня обуза
с плеч долой. Счастливо оставаться, Зиновий Алексеич. На караван
пора.
Сорок рублей до
того раздобрили почтмейстера, что он ради будущего знакомства пригласил Корнея к себе на квартиру, а так
как у него на
ту пору пирог из печки вынули, предложил ему водочки выпить да закусить. Корней не отказался и, прощаясь
с гостеприимным почтмейстером, сунул ему красненькую.
Тот стал было отнекиваться, однако принял…
— Побыть бы тебе в моей шкуре, так не стал бы подшучивать, — сказал на
то Меркулов. — Пишут: нет никаких цен, весь товар хоть в воду кидай… Посоветоваться не
с кем… Тут не
то что гривну, полтину
с рубля спустишь, только хоть бы малость
какую выручить… Однако ж мне
пора… Где сегодня свидимся?
— Ради тебя, ради твоей же пользы прошу и молю я тебя, — говорила игуменья. — Помнишь ли тогда на Тихвинскую,
как воротились вы
с богомолья из Китежа, о
том же я
с тобой беседовала? Что ты сказала в
ту пору? Помнишь?..
—
Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела
с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о
ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч
с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Так веселятся в городке, окруженном скитами.
Тот же дух в нем царит, что и в обителях,
те же нравы,
те же преданья,
те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству
с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней
порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там до петухов слушает молодежь,
как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится…
Жарко, душно. Воздух сперся, а освежить его невозможно. Перед
тем как приехать Петру Степанычу, завернули было дожди
с холодами, и домовитый Феклист закупорил окна по-зимнему… Невыносимо стало Самоквасову — дела нет, сон нейдет… Пуще прежнего и грусть, и тоска… Хоть плакать, так в
ту же
пору…
—
Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка в меня хорошенько…
Как бы, кажись, меня не узнать, хоть и много
с тех пор воды утекло,
как вы нашу деревню покинули? Неужто не узнали?
Сдали его, и году не прошло
с той поры,
как новобранцев в полки угнали, пали вести в Сосновку, что помер рядовой Иван Чубалов в какой-то больнице.
Монастырские власти о селах и угодьях радели больше, чем о Фотиновой пустыни, и
с той поры,
как в Миршени завелись Васианы, Варлаамы да Нифонты, от обители преподобного только и остались ветхая часовенка
с гробницей да чан
с цельбоносной водой.
Больше недели прошло
с той поры,
как Марко Данилыч получил письмо от Корнея. А все не может еще успокоиться, все не может еще забыть ставших ему ненавистными Веденеева
с Меркуловым, не может забыть и давнего недруга Орошина.
С утра до ночи думает он и раздумывает,
как бы избыть беды от зятьев доронинских,
как бы утопить Онисима Самойлыча, чтоб о нем и помину не осталось. Только и не серчал, что при Дуне да при Марье Ивановне, на Дарью Сергевну стал и ворчать, и покрикивать.
Сам Николай Александрыч объявил «сионскую весть» дворецкому Сидору Савельеву, что без малого сорок годов, еще
с той поры,
как молодые барчата освободились от заморских учителей, находился при нем безотлучно.
Набеги разбойников и нередко бунтовавших инородцев, нескончаемые поземельные тяжбы, а больше всего непорядки, возникшие
с тех пор,
как люди из хороших родов перестали сидеть в настоятелях обители Всемилостивого Спаса, а в монахи начали поступать лишь поповичи да отчасти крестьяне, отъем населенных не одною тысячью крестьян имений — довели строенье князя Хабарова до оскуденья; затем в продолжение многих десятков лет следовал длинный ряд игумнов из поповичей,
как всегда и повсюду, мало радевших о монастырских пользах и много о собственной мамоне и кармане.
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного дней прошло
с той поры,
как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она
с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
А в доме и по хозяйству все врознь поехало. Правду говорят старые люди: «Хозяин лежит — весь дом лежит, хозяин
с постели — все на ногах». А тут приходится лежать хозяину до
той поры,
как его в могилу уложат.
— Молятся!
Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! — сказал на
то Патап Максимыч. — Одна только слава, что молятся… У них Бог — чрево… Вот что… Давно бы
пора в порядок их привести… Что молчишь, зятек?.. —
с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
— Зачались дела еще, кажется,
с той поры,
как только замуж вышла Марья Гавриловна, — сказал Сергей Андреич.
— Получила, но после великого собора. А на этом соборе она уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько не было в ней восторга;
как ни упрашивали ее — не пошла на круг.
С тех пор и переменилась… Варенька говорила
с ней. Спроси ее.
Чистая, непорочная, и до сих
пор какою осталась, готова была она устроить
с тем молодым человеком судьбу свою, а он, вероятно, рассчитывал на ее богатство, что достанется ей по смерти отца.
— Да уж лет тридцать прошло
с той поры,
как его под стражей из Луповиц увезли. Я был тогда еще внове, только что удостоился принять рукоположение, — отвечал отец Прохор. — Но его хорошо помню — важный такой вид имел, а корабль у него не в пример больше был теперешнего. И в
том корабле были все больше из благородных да из нашего брата, духовенства… А вот мы и приехали, — прибавил отец Прохор, указывая на огоньки и на белевшие в полумраке здания губернского города.
И обнял Дуню и трижды поцеловал ее со щеки на щеку. Вся зарделась она, хоть и немного еще прошло времени
с тех пор,
как знакомым и незнакомым мужчинам без малейшего зазрения стыда и совести усердно раздавала она серафимские лобзания.
— Здравствуйте, моя милая, здравствуйте, моя сердечная, — обратилась Дуня к Дарье Сергевне и в слезах поцеловалась
с нею. Дарья Сергевна зарыдала, склонившись лицом на плечо Дуни. Но что-то недовольное таилось в душе ее
с тех пор,
как ее воспитанница поддалась влиянию ненавистной Марьи Ивановны.
— Да,
с той поры,
как стала сомневаться в правоте
той веры, — тихо промолвила Дуня. — И тут стал чудиться мне его голос, нежный такой и жалобный, а после и сам всем обличьем начал мерещиться мне. Стоит, бывало, ровно живой…
—
С таким капиталом можно повести дела, — молвил Чапурин. — Переписывайся в здешние купцы да заводи торги. Только чур не шалопайничать — по скитам ради озорства не ездить, не повесничать там.
Пора остепениться, любезный Петр Степаныч. А
то и не увидишь,
как дедушкины двести тысяч вылетят в трубу.
— Что было,
то прошло, да и быльем поросло, —
с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч. — Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я не
тот — укатали сивку крутые горки.
Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное время, самому покажется, что, опричь глупостей, до сей
поры ничего в моей жизни не было.
С тех пор Петр Степаныч каждый день, а иногда и по два раза заходил к Колышкину узнавать, нет ли
каких вестей про Патапа Максимыча и про Аграфену Петровну, но про Дуню Смолокурову даже не заикался.
Еще
с той поры поется она на Руси,
как предки наши познакомились
с капустой и
с родными щами.
Не ответила Дуня, но
с тех пор Петр Степаныч не сходил у нее
с ума. И все-то представлялся он ей таким скорбным, печальным и плачущим,
каким видела его в грезах в луповицком палисаднике. Раздумывает она, как-то встретится
с ним, как-то он заговорит, что надо будет ей отвечать ему.
С ненавистью вспоминает Марью Ивановну, что воспользовалась душевной ее тревогой и, увлекши в свою веру, разлучила
с ним на долгое время. Про Фленушку и про поездку Самоквасова в Комаров и помина нет.
— Не знаю, —
с самодовольной улыбкой отвечала она. —
С той, может статься,
поры,
как мы
с Дорониными в косных катались?
Добрая Марья Гавриловна простила взращенную ею девушку и
с тех пор по-прежнему стала
с ней неразлучна,
как было до ее несчастного замужества.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Она его не замечает, //
Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях
с ним молвит слова три, //
Порой одним поклоном встретит, //
Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, //
Те хором шлют его к водам.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, //
Пора; а что мне делать
с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
Но уж темнеет вечер синий, //
Пора нам в оперу скорей: // Там упоительный Россини, // Европы баловень — Орфей. // Не внемля критике суровой, // Он вечно
тот же, вечно новый, // Он звуки льет — они кипят, // Они текут, они горят, //
Как поцелуи молодые, // Все в неге, в пламени любви, //
Как зашипевшего аи // Струя и брызги золотые… // Но, господа, позволено ль //
С вином равнять do-re-mi-sol?
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я
с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней //
С тех пор,
как юная Татьяна // И
с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.