Неточные совпадения
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, — одно только
не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие
туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать,
не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты
не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить
туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
Сидор за ним. Стал у дверей. В казенку рабочим ходу нет,
не посмел и Сидор войти
туда за приказчиком.
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали: на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть
не попали, женский пол, видишь,
туда не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы стены… В городу́ — на Откосе гуляли, с Гребешка на ярманку смотрели, по Волге катались.
По времени хлебные торговцы
не только стали тут рабочих нанимать, но и всю торговлю свою
туда перевели.
Степенной походкой вошел Марко Данилыч, слегка отстранив от себя ярославцев, хотевших было с его степенства верхнюю одежу снять. Медленными шагами прошел он в «дворянскую» — так назывались в каждом макарьевском трактире особые комнаты, где было прибрано почище, чем в остальных.
Туда не всякого пускали, а только по выбору.
А на Мертвом Култуке Доронин в самом деле каждое лето бывал. Ходил он
туда на промыслá, только
не рыбные.
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова
не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
Привез с того берега перевозный пароход толпу народа, притащил за собой и паром с возами. Только что сошел с них народ, Петр Степаныч
туда чуть
не бегом. Тройку с тарантасом, что взял он на вольной почте, первую на паром поставили. Когда смеркаться стало, он уже ехал в лесах.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться
не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства
не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня хотела
туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
— Нет,
не спят, пойдем, коли хочешь,
туда.
— А ты подь
туда да сядь рядом с женихом-то. Всяку болесть как рукой снимет, — говорила Татьяна Андревна. — Поди же, поди, Лизавета, ступай, говорят тебе, ступай к нему поскорее — твое место там, а
не здесь. На что это похоже?.. Приехал жених, а она хорониться от него вздумала. Ступай же, ступай!
— Ее, — ответил Ермило Матвеич. — Да вот ломать сбирается. В городе накупила местов, загодя хочет до выгонки переехать
туда… Сказывают, выгонки нам никоим образом
не избыть. Такое горе!..
— Еще бы
не тосковать!.. До кого ни доведись… При этакой-то жизни? Тут
не то что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и
туда след запал… Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой
не видаются и нам
не велят. Удавиться — так впору!..
— Тише!.. — руку подняв, шепотом молвила Фленушка. — Следят!.. Тише, как можно тише!.. Дальше пойдем,
туда, где кустарник погуще, к Елфимову. Там место укромное, там никто
не увидит.
— Постриг, — молвил Сурмин. — Мои девицы и обе снохи давно уж
туда побежали… Самоварчик
не поставить ли, чайку
не собрать ли? Совсем уж обутрело. Молвлю хоть старухе — молодые-то все убежали на постриг глядеть…
— Вот это так, вот это настоящее дело, — весело потирая руки и похаживая взад и вперед по комнате, говорил Самоквасов. — Это вы как надо быть рассуждаете… Приятно даже слушать!.. Мой совет, вашего дела вдаль
не откладывать. Засадите поскорей шельмеца — и дело с концом… Пожалуйста, поторопитесь,
не упустите шатуна,
не то он, пожалуй,
туда лыжи навострит, что в пять лет
не разыщешь.
— До Комарова? — молвил Тимофей Гордеич. — Ты ведь
не то в прошлом,
не то в позапрошлом году
туда ездил с ним?
—
Не знаю еще, как вам сказать, — отвечала Марья Ивановна. — В Рязанскую губернию к братьям Луповицким пробираюсь. Отсюда до Мурома на пароходе думаю ехать. А оттоль до Родякова рукой подать — может быть, и заверну
туда. Давно
не бывала там.
Взяла деньги Пелагея, медленно отошла к бабьему куту и, выдвинув из-под лавки укладку, положила
туда деньги. На глазах опять слезы у ней показались, а Абрам стоял перед братом, ровно
не в себе — вымолвить слова
не может.
— Полноте, полноте, — говорил смущенный Герасим, подымая с полу невесту и брата. — Как вам
не стыдно? Перестаньте ж Господа ради!.. Нешто разобидеть меня хотите!.. И вы, мелюзга,
туда же… Идите ко мне, Божьи птенчики, идите к дяде, ангельски душеньки… Держите крепче подолы, гостинцами вас оделю.
Чубалов туда-сюда за деньгами, ничего
не может поделать.
— Каких угодно будет вам? — маленько хмурясь, спросил у него Чубалов. — Хорошие иконы у меня в палатке,
туда не угодно ли?
Три деньги тебе в день — куда хочешь,
туда и день, сыт крупой, пьян водой, помирай как умеешь, только
не на лавке под святыми, а в чистом поле, под ясным небом.
—
Не наш ли это? — молвил плешивый. — И наш ведь тоже Петр Александрыч, и тоже полковник, тоже в Польше стоял, и на Кавказе воевал. Ему тогда и оброк
туда высылали…
— Как же было
не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак
не могла утерпеть, чтобы с ней
не повидаться… А погостивши у братьев, может быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и душ двадцать пять крестьян
туда перевела.
Никому, кроме Дуни да еще Дарьи Сергевны, приходившей постель оправить да в комнате прибрать, без особого зова ходу
туда не было.
Приехал к Кисловым Пахом и,
не входя в дом, отпряг лошадку, поставил ее в конюшню, задал корму, втащил таратайку в сарай и только тогда пошел в горницы. Вообще он распоряжался у Кисловых, как у себя дома. И Степана Алексеича и Катеньку нашел он в спальне у больной и вошел
туда без доклада. Все обрадовались, сама больная издала какие-то радостные звуки, весело поглядывая на гостя.
Затем перешли в другую комнату, там уж давно кипел самовар. Чаю напились, белого хлеба с медом поели, молока похлебали. Солнце стало всходить, и Пахом пошел закладывать быстроногую рыженькую.
Не уснув ни на капельку, погнал он в Княж-Хабаров монастырь, чтобы к поздней обедне поспеть
туда.
Вынул из кармана ключ Николай Александрыч и отпер тяжелый замок, висевший на железных дверях сионской горницы. Вошел он
туда только с братом и дворецким. Прочие остались на прежних местах в глубоком молчанье. Один Софронушка вполголоса лепетал какую-то бессмыслицу, да дьякон, соскучась, что долго
не отворяют дверей, заголосил...
Оно бы и
не коснулось его, разрушилось бы только тленное тело, но
туда ему и дорога!
Стал он
туда похаживать, но
не могли матросы объяснить ему таинственной веры своей.
— Дурова голова! — закричал зычным голосом Марко Данилыч. — Тебя же ведь я посылал
туда, как с Низу воротился. Тебя посылал узнавать,
не у тамошней ли барышни гостит Авдотья Марковна.
Да
не в меру был горяч — и ушел
туда, где ловят соболей, а следом за ним и двое взрослых сыновей за ним
туда же пошло.
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив голос, сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой, таких гостей принимать?.. И подумать нельзя! И
не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше по селу, родимые, — много там хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а
не то на площади, супротив церкви, постоялый двор.
Туда въезжайте — хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
Молила, просила Дарья Сергевна Аграфену Петровну съездить за ней в Луповицы, слегка намекнув об опасности для Дуни, у тех-де господ завелась какая-то тайная вера, та, что в народе слывет фармазонскою, и боязно ей, чтобы Дуню они
туда не своротили.
Между тем отец Прохор рассказывал, что Авдотья Марковна с одной пожилой купчихой из ихнего города собралась съездить в Киев на богомолье и далеко еще
туда не доехала, как с ней случилось несчастье.
— Забыл, что ли, как он в прошлом году два раза обидел тебя — здесь да у Макарья в ярманке? — говорил Абрам Силыч. —
Не сам ли ты говорил, что твоей ноги у него в дому никогда
не будет? А теперь вдруг ехать
туда.
— Нет, — сказал он,
не принимая ключей. — Хоша ты мне и дочка теперь, а без твоей бытности все-таки сундука пальцем
не трону. Пойдем
туда, ежель есть силы — дело будет недолгое.
— Что мне скиты? Пропади они про́падом, и ухом
не поведу, — сказал Петр Степаныч. — Дядя каждый год меня с милостиной
туда посылал,
не своей охотой ездил я на Керженец. Теперь то время прошло.
— Что ж? Вы человек вольный, где хотите, там и живете, куда вздумали,
туда и поехали, никто вас
не держит, — проговорила Дуня. — Я вовсе на вас
не сердилась, и уж довольно времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и
не знала я, что вы уехали. Да и с какой стати стала бы я сердиться на вас?
— Какая же ссора? — молвила Дуня, обращаясь к подруге. — И в прошлом году и до сих пор я Петра Степаныча вовсе почти и
не знала; ни я перед ним, ни он передо мной ни в чем
не виноваты. В Комаров-от уехали вы тогда, так мне-то какое дело было до того? Петр Степаныч вольный казак — куда воля тянет,
туда ему и дорога.
— Этого
не знаю, — отвечал Патап Максимыч. — Покамест у Груни останется, а потом вместе с ней в город поедет, к Колышкиным. И
не раз еще придется ей до Рождества съездить
туда.
Понадобилось ему по какому-то делу Семена в Москву послать, а кстати свезти на Керженец ежегодное подаяние, чтобы потом летом в другой раз
туда не посылать.
Ни Патап Максимыч, ни Дуня словом
не сказали, и никто из других
не сказал Мокею Данилычу, кого встретит он в Осиповке; приехал он
туда и был крайне удивлен пустотой в доме.
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, //
Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и
не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, //
Туда, где он являлся ей.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только
не выпили! народ такие воры! А вот разве
не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались
туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— Нет, барин, нигде
не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню
не песню, но что-то такое длинное, чему и конца
не было.
Туда все вошло: все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по всей России от одного конца до другого; прилагательные всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.
В этом месте новый Виргилий почувствовал такое благоговение, что никак
не осмелился занести
туда ногу и поворотил назад, показав свою спину, вытертую, как рогожка, с прилипнувшим где-то куриным пером.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать
не раздеваясь, так, как есть, в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже в необитаемой дотоле комнате, да перетащить
туда шинель и пожитки, и уже казалось, что в этой комнате лет десять жили люди.