Неточные совпадения
Много годов работал, богатства смолою
не нажил и вдруг сразу
так разбогател, что
не только с муромскими, с любым московским купцом в версту мог стать.
Много бранили ее, бывало дело — и колачивали, но, возверзая печаль на Господа, мирилась она с оскорбителями, а работать языком все-таки
не переставала.
— Народ — молва, сударыня. Никто ему говорить
не закажет. Ртов у народа
много — всех
не завяжешь… —
Так говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажным платком и свертывая потом его в клубочек. — Ох, знали бы вы да ведали, матушка, что в людях-то про вас говорят.
Видал я
много таких,
не хочу, чтоб Дуня моя хоть капельку на них походила.
— Путает
много она по минеи-то, — сказала Дарья Сергевна. — По псалтырю еще бредет, а по минеи ей
не сладить. Чтоб опять
такого ж соблазну
не натворила, как в прошлом году.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а
не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы
много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у
таких жен, сколько я их ни видывала, ладов
не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то в дому содом да драна грамота, и
таким женам
много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о
таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Да ты
не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем
не покалякал ли?
Не наплели ли они тебе чего?
Так ты, друг любезный,
не всякого слушай. Из нашего брата тоже
много таковых, что ему сказать да
не соврать — как-то бы и зазорно. И
таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста,
не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
И
много такого писал, зная, что знакомый его непременно расскажет о том Меркулову, и полагая, что в Царицыне нет никакого Веденеева, никто из Питера коммерческих писем
не получает.
Но нигде
так не кипит народная жизнь, никуда
так много русского люда в тот день
не стекается, как к Макарью.
Не смеялся он теперь, как в то время, когда Самоквасов впервые рассказывал ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манефы и Таифу жаль; они ведь
так пеклись о Дунюшке,
так много любят ее.
— А к тому мои речи, что все вы ноне стали ветрогоны, — молвила мать Таисея. — Иной женится, да как надоест жена, он ее и бросит, да и женится на другой.
Много бывало
таких. Ежели наш поп венчал, как доказать ей, что она венчана жена? В какие книги брак-от записан? А как в великороссийской повенчались,
так уж тут, брат, шалишь, тут
не бросишь жены, что истопку с ноги. Понял?
«О грозный, могучий хан Золотой Орды и
многих царств-государств повелитель, —
так они говорили ему, — иль ты
не знаешь, отчего любимая твоя царица
не хочет жить в славной столице твоей?
— Как возможно!.. — молвил Флор Гаврилов. — И далеко там, и грязно, а уж вонь
такая, что
не приведи Господи. Теперь на самой ярманке
много гостиниц понастроили, хозяевам по пристаням
не след теперь проживать…
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать
такой обед, какой только у исправника в его именины он готовит. И Никитин в грязь лицом себя
не ударил. Воздáл Петр Степаныч честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи очень понравились Самоквасову. И
много тем довольны остались Феклист с хозяюшкой и сам Никитин, получивший от гостя рублевку.
Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой чуть
не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах,
многое втайне творится…
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но сколько раз ни заводила речь о том, что теперь у нее на сердце, она ни одним словом
не отозвалась… Сначала
не отвечала ничего, потом сказала, что все, что случилось, было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться
не может, как это она могла
так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
Многие годы
так хозяйствовал Сила Петрович и стал одним из первых мужиков по целому уезду, был он в почете
не у одних крестьян, и господа им
не брезговали.
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. — Давеча с утра, сама
не знаю с чего, головушка у него разболелась, стала
такая горячая, а глазыньки
так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем.
Много ль надо
такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
— Как же это
так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка в меня хорошенько… Как бы, кажись, меня
не узнать, хоть и
много с тех пор воды утекло, как вы нашу деревню покинули? Неужто
не узнали?
— Хорошая должна быть икона, добрая. Поспеевских
не много теперь водится, а все-таки годиков на двадцать она помоложе будет моей Евдокии, — заметил Чубалов.
Дома старенькие, зато строены из здоровенного унжинского леса и крыты в два теса. От большой улицы по обе стороны вниз по угорам идут переулки; дома там поменьше и
много беднее, зато новее и
не так тесно построены. Во всем селенье больше трехсот дворов наберется, опричь келейных рядов, что ставлены на задах, ближе к всполью. В тех келейных рядах бобыльских да вдовьих дворов
не меньше пятидесяти.
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и
не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников
много.
Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры
не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
Многие годы прошли в
таком от людей отчужденье, потом, умолен будучи слезными мольбами народа, да укажет ему прямой путь к правой жизни и к вечному спасенью, паче же памятуя словеса Христовы: «Грядущего ко мне
не иждену», стал отец Фотин нá дух принимать приходивших.
Болезненно отозвалась на ней монастырская жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и мир показался ей вовсе
не таким греховным, как прежде она думала; Катенька
много нашла в нем хорошего… «Подобает всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили в покое… И тогда мир обольстил ее душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
— Жена
много ей кланяется, и Татьяна Андревна, и Наталья Зиновьевна. Надеялись с ней повидаться, — молвил Меркулов. — Что ж это она?..
Так и
не приедет вовсе на ярманку?
— Куда мне с вами, батюшка! — повысив голос, сказала Аграфена Ивановна. — Мне ль, убогой,
таких гостей принимать?.. И подумать нельзя! И
не приборно-то у меня и голодно. Поезжайте дальше по селу, родимые, —
много там хороших домов и богатых, в каждый вас с великим удовольствием пустят, а
не то на площади, супротив церкви, постоялый двор. Туда въезжайте — хороший постоялый двор, чистый, просторный, и там во всем будет вам уваженье. А с меня, сироты, чего взять? С корочки на корочку, любезный, перебиваемся.
И выгнала. Добродушная мать Виринея позвала было посланного к себе в келарню угостить как следует, но мать Аркадия и того
не допустила. Досталось от нее и Виринее и всем подначальным матери-келарю послушницам.
Так расходилась дебелая старица, что еще долго по уходе из обители несолоно хлебавшего посланца
не вдруг успокоилась. И отчитала ж Аркадия Патапа Максимыча, думать надо, что долго и
много икалось ему.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного
не трогает, ни ломать, ни продавать
не хочет. Ловкая старица.
Много такого знает, чего никто
не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли
не продает строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она и слышать
не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага
не ступит, лишнего слова
не скажет. Хитрая!
—
Много у него их. И сам, пожалуй,
не перечтет, сколько их у него перебывало, — с легкой усмешкой сказал Колышкин. — А нáбольшая одна… И красавица же!.. Мало
таких на свете видано.
— Грех ее осуждать, Михайло Васильич, — вступилась Аграфена Петровна. — Нешто знала она, что будет впереди? Ежели б знала,
не так бы дело повела… Из любви все делала, и потому
не взыщутся ее грехи. В Писании-то что сказано?.. Сказано, что любовь
много грехов покрывает. Даст Богу ответ один Алексей.
— Этого
не скажи, — молвил Патап Максимыч. — Немало есть на свете людей, что плутовства и обманства в них целые горы, а ума и с наперсток нет.
Таких много… Из самых даже первостатейных да из знатных бывают. У иного, пожалуй, ум-от и есть, да
не втолкан весь. Вот что, дружище!
А он в первый раз еще был в доме у Марка Данилыча, да и Марко Данилыч ни в Осиповке, ни в Красной Рамени у Чапурина
не бывал никогда. Были в знакомстве, но
таких знакомств у Патапа Максимыча было
многое множество. Хлеб-соль меж собой водили, но всегда где-нибудь на стороне.
—
Не удивляйся, — сказала она пришедшей в себя Дуне. — Люди простые, выражают восторг попросту, по-своему.
Многого не понимают и понять
не могут. А все-таки избрáнные сосуды благодати.
Много мне приводилось видать и мужчин, и женщин ихней веры, но
такого немощного,
такого жалкого я еще
не встречала.
— И хорошо сделал, что привез, — сказала Дарья Сергевна. — Анисья Терентьевна женщина немолодая, где ей читать все время без роздыха? Мы
так уговаривались, что я стану с ней чередоваться. А вот Господь и послал помощника, ночью-то он почитает, а я по хозяйству займусь —
много ведь дела-то, и то
не знаю, Герасим Силыч, как управлюсь.
— Фу ты, пропасть какая! Чуть
не битый час толкуем, и все попусту. Толков
много, только толку нет! — вскликнул, нахмурясь, Патап Максимыч. —
Так рассуждать — все одно что в решете воду таскать! Давно ль торг ведете?
— Тятенька, — вступилась Аграфена Петровна, — вы ведь еще ничего
не знаете, как мы с Дуней от Луповицких уехали.
Много было всяких приключений, говорить теперь
не стану, сама когда-нибудь расскажет. Поликарп Андреич да еще один человек и ей, и мне
много добра сделали. Будь у меня
такие же деньги, как у Дуни, я бы и больше трех тысяч
не пожалела.
— После расскажу, после, когда буду у вас в Осиповке, — сказала Дуня, — а теперь, видит Бог,
не могу. Язык
не поворотится. Знаете, отчего мне хочется покинуть этот город и в нем даже родительские могилки? Чтобы подальше быть от этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи Ивановны.
Много я от них натерпелась — говорить,
так всего
не перескажешь.
— Вы, Авдотья Марковна, слышал я,
много книг перечитали и с образованными господами знакомство водите,
так не может же быть, чтоб и вам на ум
не приходило, до чего дошел я чтением книг.
— Да, в великороссийской, — твердо ответил Герасим Силыч. — Правда, есть и церковные отступления от древних святоотеческих обрядов и преданий, есть церковные неустройства,
много попов и других людей в клире недостойных, прибытками и гордостию обуянных, а в богослужении нерадивых и небрежных. Все это
так, но вера у них чиста и непорочна. На том самом камне она стоит, о коем Христос сказал: «На нем созижду церковь мою, и врата адовы
не одолеют ю».
—
Так и быть, сведу вас, — сказала Аграфена Петровна, — только
много с ней
не говорить и долго
не оставаться. Ведь это
не Фленушка. Робка моя Дуня и стыдлива. Испортите дело — пеняйте на себя. Сама при вас буду — меня во всем извольте слушаться; скажу: «Довольно» — уходите, скажу: «
Не говорите» — молчите.
— Ты с ней, тятенька, покуда об этом
не говори, — сказала Аграфена Петровна. —
Не вдруг, значит, начинай. Она
такая ведь пугливая да робкая. Нельзя покамест с ней
много говорить насчет этого. Скажу тебе, когда можно будет.
Недели полторы тому, как она в бане парилась, а оттуда домой пошла очень уж налегке да, говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь, в сугроб попала, ну и слегла на другой день.
Много ли
такой надо? Сам знаешь, какая она телом нежная,
не то что у нас, простых людей, бабы бывают, той ни вьюга, ни сугроб нипочем.
Много ли найдется на свете
таких, кто бы
не страшился мирского страха, кои бы были беспечальными и радостно пошли бы на земные мучения?
— Нет,
не могу, — сказал Мокей Данилыч. — Двадцать лет —
многое время, что мы
не видались с ней. Я, как вам известно, был в бусурманском плену. Ни письма какого из дому и ни весточки какой-нибудь я
не получивал. Мудрено ли в
таком случае
не узнать самых близких в прежние годы людей? Сами посудите, Патап Максимыч.
— Ты теперь в достатках, — сказала Дарья Сергевна, — и на будущее время Дуня тебя никогда
не оставит своей помощью. Ежели захочешь жениться, за невестами дело
не станет, найдется
много. А мой бы совет: к Богу обратиться, ты уж ведь
не молоденький. Ты же, я думаю, живучи в полону, пожалуй, и Христову-то веру маленько забыл.
Так и надо бы тебе теперь вспомнить святоотеческие предания и примирить свою совесть с Царем Небесным.
И немудрено то было: окрестные крестьяне
так долго по праздникам ходили в комаровские часовни, что им нельзя было
не пожалеть соседок; опять же
многие из них были женаты на живших прежде в том скиту белицах.