Неточные совпадения
Как в просвещенной Европе,
так и в просвещенной России есть теперь весьма
много почтенных людей, которые без того
не могут покушать в трактире, чтоб
не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
Это, по-видимому, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, ему
много уважения со стороны трактирного слуги,
так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши с вышины свою голову, спрашивал:
не нужно ли чего?
О себе приезжий, как казалось, избегал
много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в
таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он
не значащий червь мира сего и
не достоин того, чтобы
много о нем заботились, что испытал
много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел
много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
— О, вы еще
не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно
много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот
не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку,
так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он
не совсем безгрешно и чисто, зная
много разных передержек и других тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и очень хорошим бакенбардам,
так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой.
Известно, что есть
много на свете
таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила,
не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и,
не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!»
Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей
не ворочал вовсе и в силу
такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно
не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем
много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
Лицо его
не представляло ничего особенного; оно было почти
такое же, как у
многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень далеко вперед,
так что он должен был всякий раз закрывать его платком, чтобы
не заплевать; маленькие глазки еще
не потухнули и бегали из-под высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают,
не затаился ли где кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух.
Но управляющий сказал: «Где же вы его сыщете? разве у себя в носу?» Но председатель сказал: «Нет,
не в носу, а в здешнем же уезде, именно: Петр Петрович Самойлов: вот управитель, какой нужен для мужиков Чичикова!»
Многие сильно входили в положение Чичикова, и трудность переселения
такого огромного количества крестьян их чрезвычайно устрашала; стали сильно опасаться, чтобы
не произошло даже бунта между
таким беспокойным народом, каковы крестьяне Чичикова.
Многие были
не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал
многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!»
так, что в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он даже в это время зажмуривал глаза.
Да
не покажется читателю странным, что обе дамы были
не согласны между собою в том, что видели почти в одно и то же время. Есть, точно, на свете
много таких вещей, которые имеют уже
такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще
не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел
много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь
такое… да кто же он в самом деле
такой?
Прежде всего отнеслись к Коробочке, но тут почерпнули
не много: купил-де за пятнадцать рублей, и птичьи перья тоже покупает, и
много всего обещался накупить, в казну сало тоже ставит, и потому, наверно, плут, ибо уж был один
такой, который покупал птичьи перья и в казну сало поставлял, да обманул всех и протопопшу надул более чем на сто рублей.
Из числа
многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно — странно даже и сказать: что
не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия
так велика и обширна, что даже несколько раз выходили и карикатуры, где русский изображен разговаривающим с англичанином.
Самая полнота и средние лета Чичикова
много повредят ему: полноты ни в каком случае
не простят герою, и весьма
многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи,
такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он
не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе
не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой
не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Говорили они все как-то сурово,
таким голосом, как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав
таким образом, что в славянской природе есть еще
много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе
не ароматический.
Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже
не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о
многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за
такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало,
не мог
не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго
не хотел смотреться.
Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами; упомянул о том, что должен был переменить
много мест и должностей, что
много потерпел за правду, что даже самая жизнь его была
не раз в опасности со стороны врагов, и
много еще рассказал он
такого, из чего Тентетников мог видеть, что гость его был скорее практический человек.
Между нами есть довольно людей и умных, и образованных, и добрых, но людей постоянно приятных, людей постоянно ровного характера, людей, с которыми можно прожить век и
не поссориться, — я
не знаю,
много ли у нас можно отыскать
таких людей!
И
много приходило ему в голову того, что
так часто уносит человека от скучной настоящей минуты, теребит, дразнит, шевелит его и бывает ему любо даже и тогда, когда уверен он сам, что это никогда
не сбудется.
—
Так что же он ко мне
не приедет? Я бы мог собрать ему весьма
много любопытных материалов.
— Да, — говорил Чичиков лениво. Глазки стали у него необыкновенно маленькие. — А все-таки, однако ж, извините,
не могу понять, как можно скучать. Против скуки есть
так много средств.
— Да я и строений для этого
не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я
не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что
не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется
много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход,
так что после отталкиваешь только да говоришь:
не нужно.
Со своей стороны Чичиков оглянул также, насколько позволяло приличие, брата Василия. Он был ростом пониже Платона, волосом темней его и лицом далеко
не так красив; но в чертах его лица было
много жизни и одушевленья. Видно было, что он
не пребывал в дремоте и спячке.
Лицо юрисконсульта-философа пребывало действительно в необыкновенном спокойствии,
так что Чичиков
много… [Фраза в рукописи
не дописана.]
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности
много. Если купец почтенный,
так уж он
не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с,
не выдам: я за генерала, иначе я ее
не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а
не то что кухарка…
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость,
не размысля того, что слишком
много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Ваше сиятельство, ей-богу, этак нельзя называть, тем более что из <них> есть
многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство, очень, очень затруднительны. Бывает
так, что, кажется, кругом виноват человек: а как войдешь — даже и
не он.