Неточные совпадения
В этом я убежден, несмотря на то что ничего
не знаю, и если бы было противное, то надо бы было разом низвести всех женщин на степень простых домашних животных и в
таком только виде держать их при себе; может быть, этого очень
многим хотелось бы.
Вопросов я наставил
много, но есть один самый важный, который, замечу, я
не осмелился прямо задать моей матери, несмотря на то что
так близко сошелся с нею прошлого года и, сверх того, как грубый и неблагодарный щенок, считающий, что перед ним виноваты,
не церемонился с нею вовсе.
«Я буду
не один, — продолжал я раскидывать, ходя как угорелый все эти последние дни в Москве, — никогда теперь уже
не буду один, как в столько ужасных лет до сих пор: со мной будет моя идея, которой я никогда
не изменю, даже и в том случае, если б они мне все там понравились, и дали мне счастье, и я прожил бы с ними хоть десять лет!» Вот это-то впечатление, замечу вперед, вот именно эта-то двойственность планов и целей моих, определившаяся еще в Москве и которая
не оставляла меня ни на один миг в Петербурге (ибо
не знаю, был ли
такой день в Петербурге, который бы я
не ставил впереди моим окончательным сроком, чтобы порвать с ними и удалиться), — эта двойственность, говорю я, и была, кажется, одною из главнейших причин
многих моих неосторожностей, наделанных в году,
многих мерзостей,
многих даже низостей и, уж разумеется, глупостей.
Я пишу теперь, как давно отрезвившийся человек и во
многом уже почти как посторонний; но как изобразить мне тогдашнюю грусть мою (которую живо сейчас припомнил), засевшую в сердце, а главное — мое тогдашнее волнение, доходившее до
такого смутного и горячего состояния, что я даже
не спал по ночам — от нетерпения моего, от загадок, которые я сам себе наставил.
Могущество! Я убежден, что очень
многим стало бы очень смешно, если б узнали, что
такая «дрянь» бьет на могущество. Но я еще более изумлю: может быть, с самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли
не с самого детства, я иначе
не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих пор. При этом замечу, что я прощения
не прошу.
Татьяна Павловна говорила что-то очень громко и
много,
так что я даже разобрать
не мог, и раза два пихнула меня в плечо кулаком.
Я теперь согласен, что
многое из того
не надо было объяснять вовсе, тем более с
такой прямотой:
не говоря уже о гуманности, было бы даже вежливее; но поди удержи себя, когда, растанцевавшись, захочется сделать хорошенькое па?
Вообще они, когда ничего
не говорят — всего хуже, а это был мрачный характер, и, признаюсь, я
не только
не доверял ему, призывая в кабинет, но ужасно даже боялся: в этой среде есть характеры, и ужасно
много, которые заключают в себе,
так сказать, олицетворение непорядочности, а этого боишься пуще побоев.
Почему, почему
не верить мне теперь этому, тем более что уже
так многое совершенно объяснено теперь?
Я вдруг и неожиданно увидал, что он уж давно знает, кто я
такой, и, может быть, очень
многое еще знает.
Не понимаю только, зачем я вдруг покраснел и глупейшим образом смотрел,
не отводя от него глаз. Он видимо торжествовал, он весело смотрел на меня, точно в чем-то хитрейшим образом поймал и уличил меня.
— Вообще, я
не мог
многого извлечь из того, что говорил господин Стебельков, — заключил я о Стебелькове, — он как-то сбивчиво говорит… и как будто в нем что-то
такое легкомысленное…
Кроме того, есть характеры,
так сказать, слишком уж обшарканные горем, долго всю жизнь терпевшие, претерпевшие чрезвычайно
много и большого горя, и постоянного по мелочам и которых ничем уже
не удивишь, никакими внезапными катастрофами и, главное, которые даже перед гробом любимейшего существа
не забудут ни единого из столь дорого доставшихся правил искательного обхождения с людьми.
«Уроки я вам, говорит, найду непременно, потому что я со
многими здесь знаком и
многих влиятельных даже лиц просить могу,
так что если даже пожелаете постоянного места, то и то можно иметь в виду… а покамест простите, говорит, меня за один прямой к вам вопрос:
не могу ли я сейчас быть вам чем полезным?
Кстати, ведь действительно ужасно
много есть современных людей, которые, по привычке, все еще считают себя молодым поколением, потому что всего вчера еще
таким были, а между тем и
не замечают, что уже на фербанте.
— Серебряная медаль тут ничего
не значит. Нынче
многие так кончают курс.
— Я очень
много об нем думаю; но знаешь, мы теперь об нем
не будем говорить. Об нем сегодня
не надо; ведь
так?
Тогда, разумеется, начнется,
так сказать, всеобщее окисление; прибудет
много жида, и начнется жидовское царство; а засим все те, которые никогда
не имели акций, да и вообще ничего
не имели, то есть все нищие, естественно
не захотят участвовать в окислении…
— Тоже
не знаю, князь; знаю только, что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до того простое, что мы никак
не можем поверить, чтоб оно было
так просто, и, естественно, проходим мимо вот уже
многие тысячи лет,
не замечая и
не узнавая.
— Ты
не знаешь, Лиза, я хоть с ним давеча и поссорился, — если уж тебе пересказывали, — но, ей-Богу, я люблю его искренно и желаю ему тут удачи. Мы давеча помирились. Когда мы счастливы, мы
так добры… Видишь, в нем
много прекрасных наклонностей… и гуманность есть… Зачатки по крайней мере… а у
такой твердой и умной девушки в руках, как Версилова, он совсем бы выровнялся и стал бы счастлив. Жаль, что некогда… да проедем вместе немного, я бы тебе сообщил кое-что…
Одни
так и смотреть-то
не умеют, щурят глаз, а ничего
не видят; другие страшатся и кричат, а староста Савин Макаров глаза обеими руками закрыл да и кричит: «Что хошь со мной делайте — нейду!» Пустого смеху тут
много вышло.
Тут я развил перед ним полную картину полезной деятельности ученого, медика или вообще друга человечества в мире и привел его в сущий восторг, потому что и сам говорил горячо; он поминутно поддакивал мне: «
Так, милый,
так, благослови тебя Бог, по истине мыслишь»; но когда я кончил, он все-таки
не совсем согласился: «Так-то оно
так, — вздохнул он глубоко, — да
много ли
таких, что выдержат и
не развлекутся?
И надо
так сказать, что уже все ходило по его знаку, и само начальство ни в чем
не препятствовало, и архимандрит за ревность благодарил:
много на монастырь жертвовал и, когда стих находил, очень о душе своей воздыхал и о будущем веке озабочен был немало.
Это
много тебе; ты и весь
таких денег
не стоишь, совсем
не к лицу тебе будет: десять рублей с костей долой, а двадцать девять получай“.
«
Так ты еще и кричишь? секи ж его, пока кричать перестанет!» Мало ли,
много ли секли,
не перестал кричать, пока
не омертвел вовсе.
Грудкой-то слаб был,
не стерпел воды, да и
много ль
такому надо?
Когда потом, выздоравливая, я соображал, еще лежа в постели: что бы мог узнать Ламберт из моего вранья и до какой именно степени я ему проврался? — то ни разу
не приходило ко мне даже подозрения, что он мог
так много тогда узнать!
О, конечно, судя по угрызениям совести, я уже и тогда подозревал, что, должно быть, насказал
много лишнего, но, повторяю, никак
не мог предположить, что до
такой степени!
Нет,
не так; я уже знал кое-что несомненно, знал даже слишком
много, но как?
Если уж мог быть
такой сон, если уж мог он вырваться из моего сердца и
так формулироваться, то, значит, я страшно
много —
не знал, а предчувствовал из того самого, что сейчас разъяснил и что в самом деле узнал лишь тогда, «когда уже все кончилось».
Я должен здесь признаться в одной глупости (
так как это уже давно прошло), я должен признаться, что я уже давно пред тем хотел жениться — то есть
не хотел и этого бы никогда
не случилось (да и
не случится впредь, даю слово), но я уже
не раз и давно уже перед тем мечтал о том, как хорошо бы жениться — то есть ужасно
много раз, особенно засыпая, каждый раз на ночь.
— Ты сегодня особенно меток на замечания, — сказал он. — Ну да, я был счастлив, да и мог ли я быть несчастлив с
такой тоской? Нет свободнее и счастливее русского европейского скитальца из нашей тысячи. Это я, право,
не смеясь говорю, и тут
много серьезного. Да я за тоску мою
не взял бы никакого другого счастья. В этом смысле я всегда был счастлив, мой милый, всю жизнь мою. И от счастья полюбил тогда твою маму в первый раз в моей жизни.
Но я опять, предупреждая ход событий, нахожу нужным разъяснить читателю хотя бы нечто вперед, ибо тут к логическому течению этой истории примешалось
так много случайностей, что,
не разъяснив их вперед, нельзя разобрать.
— Ступайте.
Много в нас ума-то в обоих, но вы… О, вы — моего пошиба человек! я написал сумасшедшее письмо, а вы согласились прийти, чтоб сказать, что «почти меня любите». Нет, мы с вами — одного безумия люди! Будьте всегда
такая безумная,
не меняйтесь, и мы встретимся друзьями — это я вам пророчу, клянусь вам!
Передаю лишь смысл речей, может быть,
многое и
не так припоминаю, но тогда я был в слишком большом волнении, чтобы запомнить до последней точности.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома
много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но, может быть,
такого рода // Картины вас
не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного
не много тут. // Согретый вдохновенья богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться
не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во
многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной //
Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость,
не размысля того, что слишком
много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно
не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем
много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.