Неточные совпадения
Пуще прежнего вспыхнула Дарья Сергевна, вполне
поняв, наконец, ядовитый намек благородной приживалки. Дрогнули губы, потупились очи, сверкнула слезинка.
Не ускользнуло ее смущенье от пытливых взоров Ольги Панфиловны; заметив его, уверилась она в правоте сплетни, ею же пущенной по городу.
Не может налюбоваться на Дуню Наташа, меньшая Дорониных дочь, но
не может и
понять, отчего так она волнуется, отчего беспокойно на месте сидит — нет-нет да и вспыхнет вся, ровно маков цвет раскраснеется…
— Постой, погоди, — остановил его Смолокуров. — Завтра явись ко мне за расценочной ведомостью, поутру, часу в девятом, а теперь сейчас на баржи… Смотри, на ярманке
не загуляй; отсель прямо на караван… Да чтобы все у меня было тихо.
Понял?
Старого закала рыбники
понять не могли, отчего это у Митеньки так все спорится, отчего это он умеет вовремя купить, вовремя продать, и хоть бы раз споткнулся на чем-нибудь.
Разгорелись глаза у Марка Данилыча. То на Орошина взглянет, то других обведет вызывающим взглядом.
Не может
понять, что бы значили слова Орошина. И Седов, и Сусалин хоть сами тюленем
не занимались, а цены ему знали. И они с удивленьем посматривали на расходившегося Орошина и то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
— Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо и решительно сказал он. — Ничего у нас с ним
не затеяно. А что впереди будет, как про то знать?.. Сам
понимаешь, что торговому человеку вперед нельзя загадывать. Как знать, с кем в каком деле будешь?..
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова
не было нареканья… Сам
понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?..
Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
— Экой недогадливый, — усмехнулась мать Таисея. — Будто
не может и
понять?.. А помнишь мои речи, что говорила я тебе на черствые твои именины?
— А к тому мои речи, что все вы ноне стали ветрогоны, — молвила мать Таисея. — Иной женится, да как надоест жена, он ее и бросит, да и женится на другой. Много бывало таких. Ежели наш поп венчал, как доказать ей, что она венчана жена? В какие книги брак-от записан? А как в великороссийской повенчались, так уж тут, брат, шалишь, тут
не бросишь жены, что истопку с ноги.
Понял?
— Понять-то
понял, а все-таки придумать
не могу, что за надобность Патапу Максимычу была уходом дочернюю свадьбу играть, — молвил Самоквасов.
— Честью дочь отдавать да у церковного попа венчать ему нельзя, — внушительно сказала мать Таисея. — По торговым делам остуду мог бы принять. Разориться, пожалуй, мог бы!.. А как уходом-то свадьба свенчана, так он перед обчеством
не в ответе.
Понял?
— Его-то и надо объехать, — сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы цены на этот товар. А недели через две,
не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой цене у Меркулова все три баржи купить.
Понимаешь?
— Нас этим
не напугаешь,
не больно боимся. И никто с нами ничего
не может сделать, потому что мы артель, мир то есть означаем. Ты
понимай, что такое мир означает! — изо всей мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
Знал он, что и хлопку мало в привозе и что на мыльные заводы тюлений жир больше
не требуется, а отчего ценам упасть до того, что своих денег на нем
не выручишь,
понять не может.
А когда Дмитрий Петрович, перед тем как ехать на почту, подошел к ней и взглянул на нее так ясно и радостно, Наташа
поняла его, пуще прежнего зарделась она, и лучезарные очи ее ослепили
не вспомнившего себя от восторга Веденеева.
И
не может
понять Меркулов: во сне он видел все это иль наяву ему померещилось.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. —
Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя
не снимаю… Втайне!.. Нет,
не то я хотела сказать — из любви к тебе, какой и
понять ты
не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире
не видеться…
— В Писании, друг, сказано: «Аще добро твориши, разумей, кому твориши, и будет благодать благам твоим. Добро сотвори благочестиву и обрящеши воздаяние аще
не от него, то от вышнего. Даждь благочестиву и
не заступай грешника, добро сотвори смиренному и
не даждь нечестивому, возбрани хлебы твоя и
не даждь ему».
Понял?
— Чего мне жалеть-то себя?.. — с каким-то злорадством, глазами сверкнув, вскликнула Фленушка. — Ради кого?.. Ни для кого… И меня-то жалеть некому, опричь разве матушки… Кому я нужна?.. Ради кого мне беречь себя?.. Лишняя, ненужная на свет я уродилась!.. Что я, что сорная трава в огороде — все едино!.. Полют ее, Петенька…
Понимаешь ли? Полют… С корнем вон… Так и меня… Вот что!.. Чуешь ли ты все это, милый мой?..
Понимаешь ли, какова участь моя горькая?.. Никому я
не нужна, никому и
не жаль меня…
— Над вашими словами всю ночь я раздумывала, — потупив глаза, робко и нерешительно молвила Дуня. — Много из того, что вы говорили, кажется, я
поняла, а иного никак
понять не могу…
— Чего же вы особенно, друг мой,
не можете
понять? — ласково улыбаясь, спросила Марья Ивановна.
— Голубушка, Марья Ивановна,
не томите вы меня, расскажите, расскажите! Все
пойму, все, что ни скажете.
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно
понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну
поймете ли вы, ежели я вам скажу:
не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Нефедыч надивиться
не мог, как это скоро сумел мальчуган все
понять и, что раз учил, никогда того
не забывал…
Я сидел в первых… и долгое шло рассужденье, в каком разуме надо
понимать словеса Христовы: «Милости хощу, а
не жертвы…» Никто тех словес
не мог смыслом обнять; судили, рядили и врозь и вкось.
— Нельзя без того, друг любезный, — он говорил, — дело торговое, опять же мы под Богом ходим.
Не ровен случай, мало ль что с тобой аль со мной сегодня же может случиться? Сам ты, Герасим Силыч,
понимать это должо́н…
— То совсем иное дело, — медленно, важно и спокойно промолвил Марко Данилыч. — Был тогда у нас с тобой
не повольный торг, а долгу платеж. Обойди теперь ты всю здешнюю ярманку, спроси у кого хочешь, всяк тебе скажет, что так же бы точно и он с тобой поступил, ежели бы до него такое дело довелось. Иначе нельзя, друг любезный, на то коммерция.
Понимаешь?
— Кажется, немножко
понимаю, а впрочем, там много, что мне
не по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо целуя ее руку. — И в других книжках тоже
не всякое слово могу
понимать… Неученая ведь я!.. А уж как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
— Нет,
не все, — немножко смутясь, ответила Дуня. — По вашим словам, я каждую книгу по многу раз перечитывала и до тех пор читала одну и ту же, пока
не казалось мне, что я немножко начинаю
понимать. А все-таки
не знаю, правильно ли
понимаю. Опять же в иных книжках есть иностранные слова, а я ведь неученая,
не знаю, что они значат.
Целый день с утра до ночи шумели да спорили, а что говорят —
понять не можем.
Сколько ни сидела она в каморке, сколько ни подслушивала,
не могла
понять хорошенько, о чем говорит барышня с Дуней.
— Кому же подслушать? — с улыбкой молвила Дуня. — Никогда тут никого
не бывает. Да и услыхал бы кто — разве
поймет?
— Попробую… — сказала Марья Ивановна. — А теперь почитай мне, Дунюшка, что-нибудь из «Таинства креста», а я буду тебе пояснять, что ты
не вдруг
поймешь.
Никто
понять не мог, что этот сброд грубых невежд и шатунов-дармоедов делает у таких просвещенных, светских и знатных людей, как Луповицкие.
— Скажи мне, Варенька, пожалуйста, что это такое «духовный супруг»? — с живостью спросила Дуня. — Слыхала я об нем от Марьи Ивановны и в книгах тоже попадалось, но
не могу ясно
понять, что это такое…
— Руки коротки — сюда
не досягнут, — заметила Матренушка. — Ты то
пойми, под чьей защитой будешь жить. Господа-то ведь сильней твоего дяди.
Получила от него два письма Катенька, одно другого холоднее; в последнем писал он, что раньше трех месяцев ему нельзя воротиться, и звал невесту в Петербург, обещая до свадьбы окружить ее такою роскошью, таким довольством, каких она и
понять не может.
Пока ты еще
не можешь постигнуть священного таинства,
поймешь его, когда будешь приведена.
— Тайна, от веков сокровенная, избрáнным только открыта, — строгим,
не допускающим противоречия голосом, садясь на диван, проговорила Варенька. — Тайну от веков и родов сокровенную, ныне же одним святым только открытую, которым восхотел Бог показать, сколь велико богатство славы его, сокрытое от язычников в тайне сей.
Поняла?
— Ты внешний только образ сокровенной тайны видела, — продолжала Варенька, — а пока останешься язычницей,
не можешь принять «внутренняя» этой тайны. Когда «приведут» тебя — все
поймешь, все уразумеешь. Тогда тайна покажет тебе богатство Господней славы… Помнишь, что сказал он тебе устами Катеньки?..
Не колебли же мыслей, гони прочь лукавого и будешь избрáнным сосудом славы… Истину говорю тебе.
— В чем же то счастье? В чем блаженство? Я все еще
не могу
понять, — после короткого молчанья спросила Дуня.
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и тело обратятся в ничто, — сказала Катенька. — Ни тело тогда
не чувствует, ни душа. Нет ни мыслей, ни памяти, ни воли, ни добра, ни зла, ни разума, ни безумия… Ты паришь тогда в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство…
Не испытавши, невозможно его
понять… Одно слово — соединенье с Богом. В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
Читывали они про них в мистических книгах, знали, что тотчас после падения Бонапарта духовные супруги явились в высшем прусском обществе между придворными, принявшими секту мукеров; знали, что есть духовные жены у сектантов Америки, знали, что из Пруссии духовное супружество проникло и в Петербург, но
не могли
понять, как это учение проникло за Кавказские горы и как ссыльный крестьянин Комар мог усвоить учение кенигсбергского архидиакона Эбеля, графини Гребен и других знатных дам и государственных людей Пруссии…
— Экой грозный какой! — шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. — А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать, я ведь, слава Богу,
не вашего закона. По мне, цари вашей веры хоть все до единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это
не обидно. Стало быть, умный ты человек — со мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине…
Понял, Махметка?.. А уж я бы тебя такой вишневкой наградил, что век бы стал хорошим словом меня поминать. Да на-ка вот, попробуй…
Не лучше Марку Данилычу. Правая сторона совсем отнялась, рот перекосило, язык онемел. Хочет что-то сказать, но только мычит да чуть-чуть маячит здоровой рукой. Никто, однако,
не может
понять, чего он желает. Лекарь объявил Дарье Сергевне, что, если и будет ему облегченье, все-таки он с постели
не встанет и до смерти останется без языка.
Страшен этот недуг — человек все видит, все слышит, все
понимает, а
не может слова сказать.
Подумайте, каково ему, ежель видит он в доме беспорядок,
понимает, что добро его врознь тащут, а сам ни языком, ни рукой двинуть
не может.
—
Не говорите, — шепнул ей Патап Максимыч. — Он все слышит и
понимает.
Марко Данилыч, видимо, был тронут нежданным приездом Патапа Максимыча. Много и сильно чувствовал он, но ни мыслей, ни чувств передать
не мог. Один лишь слезящийся глаз говорил, что больной все
понимает.
— А говорил ли мне кто про гору Городину? А говорил ли кто про Арарат? — обиженно молвила Дуня. — Я приведена, от прежнего отреклась — от веры, от отца, от дома… И, ослепленная, я думала, что все знаю, все постигла, все
поняла… А выходит, ничего
не знаю. Что ж это?.. Завлекли?.. Обмануть хотели?