Неточные совпадения
— Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по моему рассужденью, было бы
очень хорошо, если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось,
не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
Таково учительно говорит она с ними, Марко Данилыч, что
не токмá молодым девицам, и нам, старым инокиням,
очень пользительно для души послушать ее наставлений…
Поместились в гостинице, на городской стороне, а
не на ярманке, там уж
очень шумно и беспокойно было.
—
Очень бы даже
не мешало ее испробовать…
— Полно-ко вам друг дружку-то корить, — запищал Седов-богатырь, заметив, что тузы
очень уж обозлились. — В чужи карманы неча глядеть — в своем хорошенько смотри. А
не лучше ль, господа, насчет закусочки теперь нам потолковать?.. Онисим Самойлыч, Марко Данилыч, Степан Федорыч, какие ваши мысли на этот счет будут?.. Теперь госпожинки, значит, нашим же товаром будут нас и потчевать…
Танцы — наука
не хитрая, была бы только охота, а Лизе с Наташей
очень хотелось им выучиться.
И долго, чуть
не до самого свету, советовался он с Татьяной Андревной, рассказав ей, что говорил ему Марко Данилыч. Придумать оба
не могли, что бы это значило, и
не давали веры тому, что сказано было про Веденеева. Обоим Дорониным Дмитрий Петрович
очень понравился. Татьяна Андревна находила в нем много сходства с милым, любезным Никитушкой.
— Вот видите, — сказала Таисея. — И Семен Петрович тоже уехал, оба даже
не простившись.
Очень было это тогда нам обидно, кажется, ничего худого от нас
не видали, рады мы были им всей душой, и вдруг
не простившись… Хорошо ли это с их стороны?
Совсем к отвалу баржи были готовы, как новое письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему кажутся
очень уж низки и потому хоть и есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского письма решиться
не может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
Не слушал Никита Федорыч ни речей Корнея, ни бурлацкого хохота, раздавшегося на его слова, быстрыми шагами удалился он от пристани. А сердце так и кипит от гнева и досады…
Очень хотелось ему расправиться с нахалом.
Одно лишь было ему
не по мысли —
очень уж долго, по его мнению, медлили сборами, долго
не отваливали.
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и
не выберешься. А
не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то
не меньше четырех раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И
не один Сергеюшка, а и все, что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к церкви,
очень усердны.
А спросил о том Меркулов так, спросту,
не то чтоб из любопытства,
не то чтоб
очень занимала его Марья Ивановна: молвил так, чтобы сказать что-нибудь на прощанье Василию Петровичу.
— Что ж ей очень-то печалиться? — успокоившись несколько насчет Фленушки, молвил Петр Степаныч. «Видно, мать Таисея ради красного словца пустяков наплела», — подумал он и продолжал свои речи, бращаясь к Ираиде: — Марья Гавриловна была
не из обительских,
не под матушкиным началом жила, Прасковьи Патаповны свадьбу отец устроил…
— Что же делать, благодетель? Скука, тоска, дела никакого нет, — молвила мать Ираида. — До кого ни доведись. Она же
не то чтоб
очень молоденькая — двадцать седьмой, никак, весной-то пошел…
— С Дрябиными раза два говаривал,
очень жалеют, и, по ихним словам, невозможно беды отвести. Милостыней обещались
не покинуть вас, матушка… — сказал Петр Степаныч.
— Злобность и вражда ближних Господу противны, — учительно сказала Манефа. — Устами царя Давыда он вещает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». Очень-то дяде
не противься: «Пред лицом седого восстани и почти лицо старче…» Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти, в чем-нибудь уступи.
Как водится, сейчас же самовар на стол. Перед чаем целительной настоечки по рюмочке. Авдотья Федоровна, Феклистова жена, сидя за самоваром, пустилась было в расспросы, каково молодые поживают, и
очень удивилась, что Самоквасов с самой свадьбы их в глаза
не видал, даже ничего про них и
не слыхивал.
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой только у исправника в его именины он готовит. И Никитин в грязь лицом себя
не ударил. Воздáл Петр Степаныч честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи
очень понравились Самоквасову. И много тем довольны остались Феклист с хозяюшкой и сам Никитин, получивший от гостя рублевку.
Из дворян во всем захолустном уезде никого
не живет, а купечество почти сплошь старинки держится и хоронится в особом участке отдельно от церковников, оттого и нет возле церкви
очень богатых памятников.
— Жаль, что вы, милая, иностранным языкам
не обучались, а то бы я прислала вам книжек, они бы
очень полезны были вам. Впрочем, есть и русские хорошие книги. Читали ли вы, например, Юнга Штиллинга «Тоска по отчизне»?
Вдруг падет слух, что в таком-то месте, у такого-то человека можно купить такие-то старинные вещи, надо тотчас же ехать, чтоб другой старинщик
не перебил, а иной раз ехать надо
очень и
очень далеко.
— Что лову? — с любопытством спросил Марко Данилыч. Смолокуров тоже любил собирать старину и знал в ней толк, но собирал
не много, разве уж
очень редкие вещи.
— А ты, земляк, за шутку
не скорби, в обиду
не вдавайся, а ежели уж
очень оскорбился, так прости Христа ради. Вот тебе как перед Богом говорю: слово молвлено за всяко просто, — заговорил Смолокуров, опасавшийся упустить хорошего Марка Евангелиста. — Так больно хороша икона-то? — спросил он заискивающим голосом у Герасима Силыча.
Образа
очень полюбились Марку Данилычу, рад был радехонек им, но без того
не мог обойтись, чтоб
не прижать Чубалова,
не взять у него всего за бесценок.
— Место-то
очень уж мне понравилось, —
не совсем охотно проговорила Марья Ивановна.
— Эти книги теперь
очень редки, — заметила Марья Ивановна. — Иные можно купить разве на вес золота, а пожалуй, и дороже. А иных и совсем нельзя отыскать. Сам Бог их послал тебе… Вижу перст Божий… Святый дух своею благостью, видимо, ведет тебя на путь истинного знания, к дверям истинной веры… Блюди же светильник, как мудрая дева,
не угашай его в ожидании небесного жениха.
— Рада у вас погостить, Марко Данилыч, благодарна за доброе приглашение, — сказала Марья Ивановна. — Братья
не воротились еще из воронежских деревень, очень-то торопиться пока мне еще нечего. Недельки две могу погостить.
Потешало его известье о неудаче Орошина, и
не мог он вспомнить без смеха, что промышленник ему в Харьковскую губернию заехал, в Зубцовский уезд, в город Рыльск, в село Рождествино, но
очень не радовало известие о Меркулове с Веденеевым…
— Сорока верст
не будет, — ответил Хлябин. — Да ведь я, ежель на памяти у вашего степенства, в работниках у вас служил. Тогда с Мокеем Данилычем и в Астрахань-то мы вместе сплыли. Вот и Корней Евстигнеич тоже с нами в те поры поехал… Конечно, время давнее, можно забыть. И братца-то, пожалуй, плохо стали помнить… Много ведь с той поры воды утекло… Давно, да,
очень давно, — со вздохом промолвил Терентий Михайлов.
Едем мы с ним, а он и говорит:
очень, дескать, хотелось ему и товарища моего купить, Мокея, значит, Данилыча, да дорого, говорит, просят адаевцы, за такую цену его
не перепродашь.
А хан, хоть какой ни есть, все же государь, живет
не больно по-государски — уж
очень просто.
— Какие тут беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна в великороссийскую хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей
очень! Толком
не поняли, — сами же говорите, — да
не знай каких страхов и навыдумывали.
— Пора мне,
очень пора, Марко Данилыч, — ответила Марья Ивановна. — Вот уж ведь две недели, как я у вас гощу. Братья, наверно, теперь домой воротились, ждут меня
не дождутся.
— Умалился корабль,
очень умалился, — скорбно промолвил Николай Александрыч. — Которых на земле
не стало, которые по дальним местам разошлись. Редко когда больше двадцати божьих людей наберется… Нас четверо, из дворни пять человек, у Варварушки в богадельне семеро. Еще человека два-три со стороны.
Не прежнее время, сестрица. Теперь, говорят, опять распыхались злобой на божьих людей язычники, опять иудеи и фарисеи воздвигают бурю на Христовы корабли. Надо иметь мудрость змиину и как можно быть осторожней.
— Отправляйся же. Покров Божий над тобою!.. Молви конюху Панкратью, заложил бы тебе рыженькую в таратайку… Спеши, пожалуйста, Пахомушка. Завтра к вечеру жду тебя. А о Софронушке
не от меня проси, Марья Ивановна, мол, приехала и
очень, дескать, желает повидать его. Ее там уважают больше, чем нас с братом; для нее отпустят наверно…
— Пора бы, давно бы пора Николаюшке парусами корабль снарядить, оснастить его да в Сионское море пустить, — радостно сказал он Пахому. — Вот уж больше шести недель
не томил я грешной плоти святым раденьем,
не святил души на Божьем кругу… Буду, Пахомушка, беспременно буду к вам в Луповицы… Апостольски радуюсь, архангельски восхищаюсь столь радостной вести. Поклон до земли духовному братцу Николаюшке. Молви ему: доброе, мол, дело затеял ты, старик Семенушка
очень, дескать, тому радуется…
Это
очень не нравилось отцу Израилю — «зачем, — говаривал он юроду, — призревшая тебя обитель лишается достодолжной благостыни?» У себя в келье Софронушка только деревянное масло да восковые свечи принимал от приходивших узнавать судьбу.
Не годится, даже
очень не годится.
— Видишь ли, — обратился игумен к Пахому. — Нет, друг, поклонись ты от меня благотворительнице нашей, Марье Ивановне, но скажи ей, что желания ее исполнить
не могу.
Очень, мол, скорбит отец игумен, что
не может в сем случае сделать ей угождения… Ох, беда, беда с этими господами!.. — прибавил он, обращаясь к казначею. — Откажи — милостей
не жди, сделаю по-ихнему, от владыки немилости дожидайся… Да… Нет, нет, Пахом Петрович, —
не могу.
Жарко уж
очень и душно, там никак
не уснешь.
Как ни унимали Мемнона, уйму
не было.
Очень уж расходился зычный голос отца дьякона.
— Никаких тайностей у нас нет, да и быть их
не может. Мы со свояком ведем дела в открытую, начистоту. Скрывать нам нечего, — молвил Дмитрий Петрович. — А если уж вам
очень хочется узнать, кому достался наш караван, так я, пожалуй, скажу — Марку Данилычу Смолокурову.
Нимало
не обиделся на то Субханкулов. Осклабился даже, головой потряхивая. Наливка-то уж
очень хороша была.
— Нет, уж пожалуйста, матушка, позвольте нам у вас грозу обождать. Сделайте такое одолжение, — выходя из тарантаса, сказала Дарья Сергевна. — Женщина, видится, вы добрая,
очень бы хотелось мне у вас пристать.
Не в пример было бы мне спокойнее, чем на постоялом дворе.
— Многих знала, всех от первой до последней знала я, сударыня, — сказала Аграфена Ивановна. —
Не знаю только, в живых ли теперь они. Знала матушку Таифу, матушку Аркадию, матушку Виринею-келаря даже
очень близко знала, а живы ль они теперь, того уж
не знаю.
Очень хорошо известны, хотя по здешним сторонам таковых и
не имеется, — сказал отец Прохор.
— Христос воскресе, братец мой милый, желанный! Наконец-то обрадовал приездом своим. Здоров ли, миленький?
Не было ль какого горя?.. Ты
очень изменился в лице! — ласкаясь и ровно ласточка увиваясь вкруг него, с радостными слезами щебетала Варенька.
Егор Сергеич в самом деле истомлен был дурною дорогой, две ночи
не спал, и теперь
очень хотелось ему поскорей отдохнуть. Он сказал про это Николаю Александрычу, тот повел его в приготовленную комнату и сам помог раздеться приезжему гостю.
—
Очень близко, — отвечал отец Прохор. — И ежели, Бог даст, увидитесь, лихом она меня
не помянет. А могу ли я у вас попросить какого-нибудь видимого знака в доказательство, что близки вы с Авдотьей Марковной? — продолжал после короткого молчания отец Прохор. — Извините,
не зная вас лично, вполне довериться
не могу…