Неточные совпадения
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять
же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— Вот тебе, Дунюшка, и подруги, — молвил Марко Данилыч, весело обращаясь к дочери. — Зиновий Алексеич великий мне приятель. Хозяюшка его, Татьяна Андревна, женщина стоющая, дочки распрекрасные, скромные, разумные, меньшая-то ровесница тебе никак будет, а большенькая годом либо двумя постарше… Вот ужо ознакомитесь… Сегодня
же надо будет повидаться с ними.
— А за что мне в перву-то голову отвечать? — тоскливо заговорил Сидор Аверьянов, хорошо знакомый и с Казанью, и с Самарой. — Что я первый заговорил с проклятым жидом… Так что
же?.. А галдеть да буянить, разве я один буянил?.. Тут
надо по-божески. По-справедливому, значит… Все галдели, все буянили — так-то.
— Будет с тебя, милый человек, ей-Богу, будет, — продолжал Архип, переминаясь и вертя в руках оборванную шляпенку. — Мы бы сейчас
же разверстали, по скольку на брата придется, и велели бы Софронке в книге расписаться: получили, мол, в Казани по стольку-то, аль там в Симбирске, что ли, что уж, тебе виднее, как
надо писать.
— Какое
же тут богохульство? — с живостью возразил Зиновий Алексеич. — Год на год, век на век не подходят. Всякому времени довлеет злоба его. Тогда
надо было кабалу, теперь другое дело. Тогда кабала была делом благословенным, теперь не то.
— А какое
же ваше дело? — вытянув шею, с любопытством спросил Василий Фадеев. — Объясните мне вашу просимость, а я совет могу подать, как вам подойти к Марку Данилычу. Ведь с ним говорить-то
надо умеючи.
— Тебе сегодня
же поутру́
надо в путь-дорогу, — молвил ему Марко Данилыч.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру
же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки
надо скорей с тюленем развязаться!..»
— Как
же мне быть? — молвил Корней, вынимая письмо. — Мне бы
надо было еще словечка два приписать хозяину.
«Не
надо бы так, не водится, — подумала Татьяна Андревна, — ну да он человек столичный, с новым обхожденьем. То
же, что Никитушка… Опять
же не при́ людях». И ни слова супротив не молвила.
— Нет, уж увольте, — на своем стоял Флор Гаврилов. — Я
же… Оченно благодарны за ваши ласки… Я уж, признаться, и чайку попил, и чем Бог послал поужинал, спать
надо теперь. Пора. Наши за Волгой давно уж спят.
— Ладно, хорошо, — молвил Петр Степаныч. — Пой
же скорей лошадей да закладывай. К полдням мне
надо в городе быть безотменно.
— Как
же это так? — изумилась Авдотья Федоровна. — Как
же вы у своих «моложан» до сей поры не бывали? И за горны́м столом не сидели, и на княжо́м пиру ни пива, ни вина не отведали. Хоть свадьбу-то и уходом сыграли, да ведь Чапурин покончил ее как
надо быть следует — «честью». Гостей к нему тогда понаехало и не ведомо что, а заправских-то дружек, ни вас, ни Семена Петровича, и не было. Куда
же это вы отлучились от ихней радости?
— Как
же это так? — говорила она. — Как
же это вдруг ни с того ни с сего пропал человек, ровно клад от аминя рассыпался?..
Надо бы кому поискать его.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня
же там стройка к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому
надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
— Что
же надо делать, чтоб узнать эту тайну? — с живостью спросила Дуня.
Вдруг падет слух, что в таком-то месте, у такого-то человека можно купить такие-то старинные вещи,
надо тотчас
же ехать, чтоб другой старинщик не перебил, а иной раз ехать
надо очень и очень далеко.
Зато по тем
же приметам ранней, студеной зимы
надо ждать.
— Лет сорок тому, точно, за эти иконы-то рублев по десяти и даже по восьми бирали, а ноне по пятнадцати да по пятнадцати с полтиной. Сами от холуйских получаем. Пользы ведь тоже хоть немножко
надо взять. Из-за чего-нибудь и мы торгуем
же, Марко Данилыч.
А ежели Субханкулов скажет, что Мокея Данилыча
надо у самого хана выкупить, а он дешево своих рабов не продает, так вы молвите ему: а как
же, мол, ты, Махметушка, два года тому назад астраханского купеческого сына Махрушева Ивана Филипыча с женой да с двумя ребятишками у хана за сто, за двести тиллэ выкупил?
Да тут
же и спросите его: а сколько, мол,
надо тебе вишневки на придачу киевской, скажите, отпущу, знаю-де, что его ханское величество очень ее уважает…
— Поговорю,
надо поговорить. В самом деле, так не годится… Как можно Бога забывать!.. — ходя взад и вперед, говорил Марко Данилыч. — Сегодня
же поговорю… напрасно прежде не сказали… Молода еще… И
надо поначалить,
надо.
— Тогда, значит, у нас по усам текло, а в рот не попало, — продолжала та
же мелкая сошка. — Бьем на барыши, а, пожалуй, получим голыши. Беспременно
надо у них перебить. А начинать, так начинать тотчáс — завтра
же.
— Ладно-с, оченно даже хорошо-с. Можно и векселя взять, — сказал Белянкин. — Да дело-то, Степан Федорыч, завтра ранним утром
надо покончить. Когда ж векселя-то писать? Ночью ни один маклер не засвидетельствует… А после давешнего разговора с Лебякиным да с Колодкиным они завтра
же пойдут умасливать доронинских зятьев, чтоб поверили им на неделю там, что ли… Верно знаю о том, сам своими ушами вечор слышал, как они сговаривались.
— А как
же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ
надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
— А кто их знает, что они делают, — отвечала Аграфена Ивановна. — А
надо думать, что у них нéспроста что-нибудь… Недоброе что-то у них кроется, потому что доброму человеку с какой
же стати от людей хорониться? А они всегда на запоре, днем ли, ночью ли — никогда не пущают к себе. Мудреные!..
— Из-за того, что он беспомощен! По-человеческому, Михайло Васильич,
надо так, — подняв голову и выпрямясь всем станом, сказал Патап Максимыч. — А ежели мне Господь такую
же участь сготовил? Горько ведь будет, когда обросят меня и никто не придет ни с добрым словом, ни с добрым делом!..
— И не
надо, — перебил ее Патап Максимыч. — Без них управимся. А вот покамест до приезда Авдотьи Марковны извольте-ка получить от меня на домашнее хозяйство, — сказал Патап Максимыч. — Да денег-то не жалейте, чтобы все шло по-прежнему. А приказчику сейчас
же велите прийти ко мне. Да лошадок готовили бы, Груне ехать пора. Изготовьте что нужно на дорогу Авдотье Марковне.
— Только-то? — прежним голосом ласки промолвила с улыбкой Варенька. — Чем
же тут смущаться?.. Не в один Успенский пост, а всю жизнь
надо поститься… Но что такое пост? Не в том он, чтобы молока да яиц не есть — это дело телесное, нечего о нем заботиться. Душой
надо поститься, скорбеть, ежели совесть тебя в чем-нибудь зазирает. Сердце смиренное, дух сокрушенный — вот настоящий пост.
—
Надо, мне кажется, скорей к отцу ее отвезти, чтобы чего-нибудь не вышло, — сказал Андрей Александрыч. — Главное, огласки бы не вышло. Помните, что было с батюшкой, может то
же и с нами случиться. Наверху глаза зоркие. Самой пустой молвы довольно, чтобы весь корабль погубить. Увози ее, Машенька, скорей до греха.
— Всему свое время, возлюбленный, — сказал Егор Сергеич. — В духе пребывай, почаще на себя его сманивай постом, молитвой и песнопеньем, — проговорил учительно Денисов. — Паче
же всего пророчествуй в назидание верных. И сам принимай пророчества, внимай им и твори по их повелениям. Тем душу сохранишь и закон исполнишь. Но теперь пока до будущей беседы… Обо многом
надо мне потолковать с братцем Николаюшкой. Теперь потолкуем келейно, а после и с тобой, возлюбленный, побеседую. И на соборе поговорим.
— Бывает, — несколько подумавши, ответил Егор Сергеич. — Но, кажется мне, иногда он прикидывается юродивым. «Новые язы́ки, — сказал он мне однажды, — нужны для привлечения в праведную веру неверных. Они увидят и услышат, и будет это для них знамением, если
же на соборе никого нет из неверных, а одни только верные, тогда не нужны и напрасны новые язы́ки, тогда
надо только радеть и пророчествовать».
— Ну, вот и с дочкой увиделись. Теперь
надо успокоиться, не то, пожалуй, утомитесь, и тогда вам хуже будет. Заснуть извольте-ка. А вы, Авдотья Марковна, со мной пожалуйте. Сосните хорошенько, Марко Данилыч, успокойтесь. Дочка приехала в добром здоровье, теперь нет вам ни тревоги, ни заботы из-за нее. Будьте спокойнее духом — это вам полезно. Прощайте, до свиданья. Завтра навещу; смотрите
же, будьте у меня молодцом.
Поэтому
надо теперь
же решить, как вести дела Авдотье Марковне.
На другой день похорон немножко она оправилась, даже поговорила с Аграфеной Петровной о том, что
надо ей делать теперь. Дарья Сергевна пришла, и с ней пошли такие
же разговоры. С общего согласья стали на том, чтобы все дела предоставить Патапу Максимычу и из его воли не выступать — что ни скажет, исполнять беспрекословно.
— Теперь бы
надо сундук вскрыть, а то толкуем мы, толкуем, а все равно в потемках бродим.
Надо узнать, сколько наличного капитала, сколько векселей, опять
же там и счетá, покойник-то сам ведь их вел, своей рукой писал. А может статься, найдется и последняя его воля.
— Не мы решили, суд порешил, — сказал Самоквасов. — Я получил свое, хоть не без хлопот —
надо было выручать присужденное наследство. И надоела
же мне эта Казань после этого, хоть и родина, а век бы не видать ее. Сюда на житье переехал, здесь хочу устроиться.
Опять
же и то
надо сказать, что в добрых людях не водится, чтобы жених с невестой долго под одной кровлей жили.
—
Надо будет нам благословить и невесту, и жениха, для того я сюда и привел Петра Степаныча, — сказал Патап Максимыч. — Отдельно каждого станем перед венцом благословлять, а теперь это за рукобитье пойдет. Ты, Груня, будешь за мать; неси
же хлеба каравай, да соли, да чистое полотенце.
— Ничего не случилось, — сказал Патап Максимыч. — Смолокуровой Авдотьи Марковны пожитки привезут. Ради сохранности от пожарного случая хочу в палатке поставить их.
Надо сейчас
же очистить ее от хлама.
Только что ушли от Аксиньи Захаровны Патап Максимыч и Дарья Сергевна, ушла и Параша, сказавши матери, что
надо ей покормить Захарушку. Покормить-то она его немножко покормила, но тотчас
же завалилась спать, проснулась вечером, плотно поужинала, потом опять на боковую. Стала звать к себе мужа, кричала, шумела, но никто не знал, куда тот девался.
— Не до меня вам было тогда, — ответила Лизавета. — И какая ж я красотка?.. Смеетесь только
надо мной! Устинья Московка не в пример меня краше, опять
же Домнушку улангерскую взять али Грушеньку, что в Оленеве у матушки Маргариты в келарне живет.
— Весной, даст Бог, сам сплыву, кстати
же надо будет с казной новые условия писать, прежним-то к осени предбудущего года сроки минут.
— Ты теперь в достатках, — сказала Дарья Сергевна, — и на будущее время Дуня тебя никогда не оставит своей помощью. Ежели захочешь жениться, за невестами дело не станет, найдется много. А мой бы совет: к Богу обратиться, ты уж ведь не молоденький. Ты
же, я думаю, живучи в полону, пожалуй, и Христову-то веру маленько забыл. Так и
надо бы тебе теперь вспомнить святоотеческие предания и примирить свою совесть с Царем Небесным.