Неточные совпадения
Много о Дарье Сергевне она тихих слез пролила; люди тех слез не видали,
знали про них только Бог да муж…
Бродячие приживалки, каких
много по городам, перелетные птицы, что век свой кочуют, перебегая из дому в дом: за больными походить, с детьми поводиться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку поколоть, — уверяли с клятвами, что про беспутную Даренку они вернехонько всю подноготную
знают — ходит-де в черном, а жизнь ведет пеструю; живет без совести и без стыдения у богатого вдовца в полюбовницах.
— Народ — молва, сударыня. Никто ему говорить не закажет. Ртов у народа
много — всех не завяжешь… — Так говорила Анисья Терентьевна, отираясь бумажным платком и свертывая потом его в клубочек. — Ох,
знали бы вы да ведали, матушка, что в людях-то про вас говорят.
Никто из девиц, сама даже Фленушка, не смели при ней лишних слов говорить, оттого, выросши в обители, Дуня
многого не
знала, о чем
узнали дочери Патапа Максимыча.
— А почем
знать, что у нас впереди? — улыбнулся Марко Данилыч. — Думаешь, у Макарья девичьего товара не бывает?
Много его в привозе… Кажный год со всех концов купецких девиц возят к Макарью невеститься.
И
много такого писал,
зная, что знакомый его непременно расскажет о том Меркулову, и полагая, что в Царицыне нет никакого Веденеева, никто из Питера коммерческих писем не получает.
— Здорова!..
Много ты
знаешь!.. Хорошо здоровье, нечего сказать, — отвечала Дарья Сергевна. — Погляди-ка в зеркало, погляди на себя, на что похожа стала.
Радушно встретил Смолокуров старую знакомую, мать Таифу.
Узнав, что она уж с неделю живет у Макарья, попенял ей, что до сей поры у него не побывала, попрекнул даже, что, видно-де, у ней на ярманке и без него знакомых
много. И мать Таисею ласково принял.
«О грозный, могучий хан Золотой Орды и
многих царств-государств повелитель, — так они говорили ему, — иль ты не
знаешь, отчего любимая твоя царица не хочет жить в славной столице твоей?
Доподлинно
знаю, что у нее в пустынном дворце по ночам бывает веселье: приходят к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие в парчовых одеждах,
много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже руки целует.
— А шут их
знает, — молвил Василий Петрович. — Фармазонами зовут их. А в чем ихняя вера состоит, доподлинно никто не
знает, потому что у них все по тайности… И говорить-то
много про них не след.
— Зачем нам, ваше степенство, твой уговор забывать?
Много тогда довольны остались вашей милостью. Потому и держим крепко заказ, — бойко ответил ямщик. — Ежели когда лишняя муха летает, и тогда насчет того дела молчок… Это я тебе только молвил, а другому кому ни-ни, ни гугу. Будь надежен, в жизни от нас никто не
узнает.
На другой день отправился он в гостиницу, но там ничего не мог разузнать. «Съехал, говорят, а куда съехал, не
знают, не ведают. Много-де всякого звания здесь людей перебывает, где тут
знать, кто куда с ярманки выехал».
Воротился на родину. Не пешеходом с котомкой за плечами он домой воротился — три подводы с добром в Сосновку привел. Всем было то видимо, а про то, что Герасим был опоясан чéресом и что на гайтане вместе с тельником висел у него на шее туго набитый бумажник, того никто не видел.
Много ли зашито серебра и золота в чéресе,
много ль ценных бумаг положено в бумажнике, про то
знал да ведал один лишь Герасим. И после никто никогда о том не
узнал.
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. — Давеча с утра, сама не
знаю с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем.
Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна, обращаясь к деверю.
— Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка в меня хорошенько… Как бы, кажись, меня не
узнать, хоть и
много с тех пор воды утекло, как вы нашу деревню покинули? Неужто не
узнали?
— Что лову? — с любопытством спросил Марко Данилыч. Смолокуров тоже любил собирать старину и
знал в ней толк, но собирал не
много, разве уж очень редкие вещи.
В церкви у обедни народу в тот день было не
много: кого базарные дела Богу помолиться не пустили, кто старинки держался — раскольничал, но все до единого
знали, каков у прохожего «кавалера» голосок — рявкнет, успевай только уши заткнуть…
И
много чудились тому, и не
знали, что думать о тех людях…
— Вот что, — надумавшись, сказал он Хлябину. — По билету вижу, что ты в самом деле вышел из полону. Хоша и
много ты насказал несодеянного, а все-таки насчет брата я постараюсь
узнать повернее, а потом что надо, то и сделаю. Этот оренбургский татарин к Макарью на ярманку ездит?
Весь день после этого разговора Дуня была сама не своя.
Много думала она о том, что
узнала от Вареньки, мысли роились у ней, голова кругом шла. Почти до исступленья дошедшая восторженность овладела ею.
— А ту девицу, что гостит у нас, — сказала Варвара Петровна. — С Волги, купеческая дочь, молоденькая, еще двадцати годов не будет, а уж во
многом искусилась,
знает даже кой-что и про «тайну сокровенную».
Ох, любезненький ты мой, ежели бы господа дворяне
знали нашу жизнь,
много бы благоутробнее были до нашего убогого смирения…
— А по-моему, вот бы как. Складчи́ны не надо, ну ее совсем!.. Пущай всяк при своем остается. Смекнемте-ка,
много ль денег потребуется на закуп всего каравана и сколь у кого наличных. Можем ли собрать столько, чтобы все закупить? Кто
знает, чего стоит весь товар по заявленным ценам?
— Как же не
знать матушку Манефу? — сказала Аграфена Ивановна. — При мне и в обитель ту поступила. В беличестве звали ее Матреной Максимовной, прозванье теперь я забыла. Как не
знать матушку Манефу? В послушницах у матери Платониды жила. Отец горянщиной у ней торговал, темный был богач, гремел в свое время за Волгой…
много пользовалась от него Платонидушка.
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не хочет. Ловкая старица.
Много такого
знает, чего никто не
знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она и слышать не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не скажет. Хитрая!
— Грех ее осуждать, Михайло Васильич, — вступилась Аграфена Петровна. — Нешто
знала она, что будет впереди? Ежели б
знала, не так бы дело повела… Из любви все делала, и потому не взыщутся ее грехи. В Писании-то что сказано?.. Сказано, что любовь
много грехов покрывает. Даст Богу ответ один Алексей.
— Горя не видится, а заботы
много! — ответила Аграфена Петровна. — Вот теперь к Марку Данилычу едем. При смерти лежит, надобно делам порядок дать, а тятенька его дел не
знает. Вот и заботно.
И ближние, и дальние хлысты уважали егорьевских кавалеров, особенно Устюгова, за то, что
знал он
много сказаний.
Для того
много надо наперед прочитать,
много уразуметь, чтобы потом
узнать вполне тайну.
— И не пытайся понимать, — сказала Варенька. — Непостижимого умом нельзя постигнуть.
Много я тебе сказывала, но, может быть, и сама
многого не
знаю…
— Не
знала я, что это у них будет, — ответила в смущенье Варенька, — мне хотелось только приучить ее хоть немножко к сказаньям. Устюгов
много тогда говорил, чуть ли не все сказанья выпел при ней.
— Тоже послушание. Кто желает
знать подробно, пускай тот спросит меня наедине. Не всякому открою, а на соборе не скажу ни слова. Там ведь бывают и люди малого ведения, для них это было бы соблазном, навело бы на греховные мысли. Теперь не могу
много говорить, все еще утомлен доро́гой… Пойду отдохну. Когда собор думаешь собрать? — спросил он, обращаясь к Николаю Александрычу.
— Не
знаю. Как ты решишь, — отвечал Николай Александрыч. — Соберу дня в три,
много в четыре, а день ты назначь.
—
Много вам благодарны остаемся, — сказал ей. — Дай вам Господи всякого благополучия и во всем доброго успеха. В чем же вам до меня надобность? С готовностью могу все для вашей чести. Конечно, люди мы, как изволите
знать, маленькие, подчиненные,
много сделать не можем; а о чем спросите, ответ дадим с удовольствием.
— Здешняя обывательница буду, Анисья Терентьевна, по прозванию Красноглазова, — отвечала она. — Сызмальства
знала сердечного покойничка,
много его милостями пользовалась. Добрейший был человек, истинно ангельская душенька. Всех бедных, неимущих оделял от своих благ со щедротою. Никого не оставлял без помощи.
— И хорошо сделал, что привез, — сказала Дарья Сергевна. — Анисья Терентьевна женщина немолодая, где ей читать все время без роздыха? Мы так уговаривались, что я стану с ней чередоваться. А вот Господь и послал помощника, ночью-то он почитает, а я по хозяйству займусь —
много ведь дела-то, и то не
знаю, Герасим Силыч, как управлюсь.
— Тятенька, — вступилась Аграфена Петровна, — вы ведь еще ничего не
знаете, как мы с Дуней от Луповицких уехали.
Много было всяких приключений, говорить теперь не стану, сама когда-нибудь расскажет. Поликарп Андреич да еще один человек и ей, и мне
много добра сделали. Будь у меня такие же деньги, как у Дуни, я бы и больше трех тысяч не пожалела.
— После расскажу, после, когда буду у вас в Осиповке, — сказала Дуня, — а теперь, видит Бог, не могу. Язык не поворотится.
Знаете, отчего мне хочется покинуть этот город и в нем даже родительские могилки? Чтобы подальше быть от этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи Ивановны.
Много я от них натерпелась — говорить, так всего не перескажешь.
— Не
знаю, что вам сказать, Петр Степаныч.
Много бы я вам еще порассказала, да, слышите, Марфа Михайловна идет, — сказала Аграфена Петровна. — После сорочин, когда будет она в Вихореве, приезжайте к нам, будто за каким делом к Ивану Григорьевичу. А к двадцатому дню расположили мы с тятенькой Патапом Максимычем ехать к ней. Остановимся здесь. Заходите.
Недели полторы тому, как она в бане парилась, а оттуда домой пошла очень уж налегке да, говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь, в сугроб попала, ну и слегла на другой день.
Много ли такой надо? Сам
знаешь, какая она телом нежная, не то что у нас, простых людей, бабы бывают, той ни вьюга, ни сугроб нипочем.
Поехал Семен Петрович в Комаров и там, по обыкновению, пристал у Таисеи, в обители Бояркиных. Не бывал там года полтора, с тех пор как увезли Василья Борисыча да Прасковью Патаповну,
много нового
узнал он от Таисеи,
узнал, что мать Манефа совсем разошлась с братом, а сама чуть не в затвор затворилась, передав управление обительскими делами Фленушке, для чего та постриглась в иночество и теперь стала матерью Филагрией.
Неужели ты и этого не
знала, а
зная, не помогла от великого твоего богатства нужною суммой для освобождения столь
много любящей тебя тетеньки?
Очень на тебя сетуют и нехорошо отзываются, но я
много короче их
знаю тебя и доброе твое к каждому человеку сострадательное сердце, чтобы верить таким наветам.
Иначе и думать нельзя, особенно мне, когда
знаю твою доброту и то, сколь
много любила ты тетеньку: ведь она тебе вместо матери была и первая озарила тебя невечерним светом истины.
— Нет, не могу, — сказал Мокей Данилыч. — Двадцать лет —
многое время, что мы не видались с ней. Я, как вам известно, был в бусурманском плену. Ни письма какого из дому и ни весточки какой-нибудь я не получивал. Мудрено ли в таком случае не
узнать самых близких в прежние годы людей? Сами посудите, Патап Максимыч.
— Упали! Упали! — раздались голоса на палубе, но никто ни с места. Не
зная, кто упал, Никифор Захарыч, мигом сбросив с себя верхнюю одежду, бросился в Волгу. Недаром его смолоду окунем звали за то, что ему быть на воде все одно, что по земле ходить, и за то, что
много людей он спас своим уменьем плавать.