Неточные совпадения
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет
как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни духу.
Пали, наконец, слухи, что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
Червяк вредный на овощ
нападет, настой табаку да спрысни —
как рукой снимет…
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того
как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал,
попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
— Смирится он!..
Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат,
напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
И по Волге плывешь, так без догади-то
как раз в заманиху
попадешь.
В
каку ямину ни
попадете — на руках, батюшка, вытащим, потому что от старой веры не отшатываетесь.
Не дивили свах речи Татьяны Андревны — речи те были обычные, исстари заведенные; завсегда говорятся они, будь невеста хоть совсем старуха, хоть такая перезрелая дева, по народному присловью, на том свете
какой козлов
пасти.
Молодой человек был смущен не меньше Татьяны Андревны. Мнет соболью свою шапку, а сам краснеет. Не
спал, не грезил — и вдруг очутился середь красавиц,
каких сроду не видывал, да они же еще свои люди, родня.
— Слышали, родной, слышали…
Пали и к нам вести об его кончине, — говорила Татьяна Андревна. — Мы все
как следует справили, по-родственному: имечко святое твоего родителя в синодик записали, читалка в нашей моленной наряду с другими сродниками поминает его… И в Вольске при часовне годовая была по нем заказана, и на Иргизе заказывали, и на Керженце, и здесь, на Рогожском.
Как следует помянули Федора Меркулыча, дай Господи ему Царство Небесное, — три раза истово перекрестясь, прибавила Татьяна Андревна.
Пала кручина нá сердце Лизаветы Зиновьевны, не добро подумала она о Марке Данилыче. Насмехаться ли хочет, аль беду
какую готовит Никитушке? Невзлюбила его, первого человека в жизни своей она невзлюбила.
Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла к дочерям, сердце у ней так и
упало. Закрыв лицо и втиснув его глубоко в подушку, Наташа лежала
как пласт на диване и трепетала всем телом. От душевной ли боли, иль от едва сдерживаемых рыданий бедная девушка тряслась и всем телом дрожала, будто в сильном приступе злой лихоманки. Держа сестру руками за распаленную голову, Лиза стояла на коленях и тревожным шепотом просила ее успокоиться.
Минуют черные дни, и она, никто
как она, избавит его от бед и
напастей.
Всегда думал он, что,
как скоро у него тех часов не станет, беды и
напасти найдут на него…
— Един Бог властен в животе и смерти, — молвила на то Манефа. — Без его воли влас с головы не
падет… Премудро сокрыл он день и час кончины нашей.
Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о том никто не ведает.
Но
как только, бывало, вспомню я про тебя — сердце так и захолонет, и тогда
нападет на меня тоска лютая…
Бывало,
как ни войдет — на всех веселый стих
нападет; такой он был затейник, такой забавник, что, кажется, покойника сумел бы рассмешить, а мало того — и плясать бы заставил…
Как полотно побледнела Дуня, и глаза ее разгорелись… Хотела что-то сказать, но не могла… Задрожала вся и без памяти
упала на руки Марьи Ивановны.
Пустые щи, и то не каждый день, отопком хлебала, а теперь гляди-кась, в
какие богачихи
попала!
Сдали его, и году не прошло с той поры,
как новобранцев в полки угнали,
пали вести в Сосновку, что помер рядовой Иван Чубалов в какой-то больнице.
— Ба, земляк! — ласково, даже радостно вскликнул Марко Данилыч. — Здорово, Герасим Силыч.
Как поживаешь?
Какими судьбами в Саратов
попал?
Марко Данилыч догадлив был. Разом смекнул, куда гнет свои речи старинщик. «Ишь,
как подъезжает, — подумал он, — то удочки ему маловаты, то в благодетели я
попал к нему».
—
Как же это я в Муром-от не угожу?..
Как же это к Макарью не
попаду?.. Эк что сказал!.. — вскрикнул сильно взволнованный Чубалов.
— Не
попадешь, Марко Данилыч, никак не изловчишься…
Как самому себе в глаза можно плюнуть? — усмехнулся Чубалов.
— Послезавтра беспременно выедем, — гладя дочь по головке, сказал Марко Данилыч. — Да здесь-то с чего на тебя
напала скука такая? Ни развеселить, ни потешить тебя ничем невозможно… Особенных мыслей не держишь ли ты
каких на уме?.. Так скажи лучше мне, откройся… Али не знаешь, каково я люблю тебя, мою ластушку?
Услыхал отцовский приказ Григорий Моргун — и больше стало валиться миршенцев от тяжелых его ударов.
Как стебли травяные ложатся под острой косой, так они направо и налево
падают на мать сыру землю. Чуть не полстены улеглось под мощными кулаками Гришиными.
Говорил он, рассказывал, ровно маслом размазывал,
как стояли они в Полтаве, в городе хохлацком, стоит город на горе, ровно
пава, а весь в грязи, ровно жаба, а хохлы в том городу́ народ христианский, в одного с нами Бога веруют, а все-таки не баба их породила, а индюшка высидела — из каждого яйца по семи хохлов.
Помните,
как в прошлом году я под осень гостила у вас, про нее тогда я вам сказывала, что
как скоро заговорила я с ней, едва открывая «тайну», дух на нее накатил — вся задрожала, затрепетала,
как голубь, глаза загорелись, и без чувств
упала она ко мне на руки.
— Ведь мы сыны света, Пахомушка, сыны дня, не стать же нам
спать да дремать,
как язычникам…
Зароились в голове его золотые мечты,
спит он и видит,
как бы скорей повидаться со старым товарищем.
— Видишь ли, Махметушка, надо мне некоего полоняника высвободить, — выпивши водки и закусив вкусной кабартмой, молвил Марко Данилыч. — Годов двадцать пять,
как он в полон
попал. А живет, слышь, теперь у самого хивинского царя во дворце. Можно ль его оттуда высвободить?
—
Как не понять?.. — сказал Василий Фадеев. —
Попаду ли только я на барский-от двор. В тот раз не пустили, насилу ответа добился.
В
какую, однако, пучину
попала я!.
— Про
какие выпевал он Арараты? Что за Арары? Не
попасть бы за них в тар-тарары!.. Нет Арары!.. Нет Арары!.. Есть тар-тарары, преисподнее царство лукавого!..
Опять начались длинные сказанья про богатого богатину, про христа Ивана Тимофеича Суслова, про другого христа, стрельца Прокопья Лупкина, про третьего — Андрея, юрода и молчальника, и про многих иных пророков и учителей. Поминал Устюгов и пророка Аверьяна,
как он
пал на поле Куликове в бою с безбожными татарами, про другого пророка, что дерзнул предстать перед царем Иваном Васильевичем и обличал его в жестокостях. И много другого выпевал Григорьюшка в своей песне-сказании.
А только что
пали слухи про фатьянковских, батюшка Патап Максимыч в
какие — нибудь полчаса меня в дорогу снарядил.
Напрягши
какие оставались силы, Марко Данилыч поднял было здоровую руку, но она
упала и осталась неподвижною.
Ну вот, вчера ночью и проберись Корней в спальню Марка Данилыча;
как он туда
попал, Бог его знает.
И кричит она и визжит, шумит,
как голик, брюзжит,
как осенняя муха, ругается на чем свет стоит и, взявши кожаную лестовку, принялась стегать муженька по чем ни
попало.
И раздумался Василий Борисыч про житье-бытье свое, и,
как вспомнится ему, в
какую беду
попал он, женившись на Прасковье, сердце так и замрет, а на душе станет тоскливо и сумрачно.
Когда все успокоилось, Патап Максимыч сел в верхних горницах за самоваром вместе с Никифором. Позвали чай пить и старика Пантелея, а Василий Борисыч в подклети на печке остался.
Спать он не
спал, а лежа свои думы раздумывал. Между тем Чапурин, расспрашивая,
как узнали о подломе палатки при самом начале дела, подивился, что стук ломов первый услыхал Василий Борисыч. Не сказал на то ни слова Патап Максимыч, но по лицу его видно было, что он доволен.
Недели полторы тому,
как она в бане парилась, а оттуда домой пошла очень уж налегке да, говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь, в сугроб
попала, ну и слегла на другой день. Много ли такой надо? Сам знаешь,
какая она телом нежная, не то что у нас, простых людей, бабы бывают, той ни вьюга, ни сугроб нипочем.
Все бывшие слезно молили мать Манефу, чтобы дала им мудрый совет,
как помочь себе в настоящие дни
напастей.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях
попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, //
Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и
попал, //
Как Чацкий, с корабля на бал.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять не захотел. // Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский
пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! //
Как я ошибся,
как наказан…
Татьяна долго в келье модной //
Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща
спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Заметив, что Владимир скрылся, // Онегин, скукой вновь гоним, // Близ Ольги в думу погрузился, // Довольный мщением своим. // За ним и Оленька зевала, // Глазами Ленского искала, // И бесконечный котильон // Ее томил,
как тяжкий сон. // Но кончен он. Идут за ужин. // Постели стелют; для гостей // Ночлег отводят от сеней // До самой девичьи. Всем нужен // Покойный сон. Онегин мой // Один уехал
спать домой.