Неточные совпадения
— Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола
и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От меня, мать моя, слава Богу, сплеток
никаких не выходит… Смерть не люблю пустяков говорить… так только молвила, тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько
и остеречься.
Говорено это было Великим постом,
и после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку
никакого не сделал насчет этого, сам же с собой таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
— Сговоришь с ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как он, ничего не видя,
никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал?
И мошенник-от я у него,
и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака
и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела, так он
и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Можно
и песенников, — согласился Смолокуров. — У Петра Степаныча ноги молодые да прыткие, а делов на ярманке нет
никаких. Он сам
и смастерит. Так али нет, Петр Степаныч?
—
Никаких теперь у меня делов с Никитой Федорычем нет… — твердо
и решительно сказал он. — Ничего у нас с ним не затеяно. А что впереди будет, как про то знать?.. Сам понимаешь, что торговому человеку вперед нельзя загадывать. Как знать, с кем в каком деле будешь?..
И стали русские пятаки да гривны пропадать бесследно; зорко стали тогда присматривать за медниками, за литейщиками, за колокольными заводчиками; не нашлось, однако, на них
никакого подозренья.
— Какими это бронзовыми? — спросил у Веденеева Петр Степаныч, удаленный дядей от торговых дел
и потому не имевший
никакого понятия о кредите.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат
и всех черниц
и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья
никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Вот еще что! — хмуря лоб, усмехнулся Смолокуров. — Значит, после этого векселю
и веры нет
никакой?
— Да оно
и не годит раков-то класть, — молвил ловец, — не будет от них
никакого навару.
И много такого писал, зная, что знакомый его непременно расскажет о том Меркулову,
и полагая, что в Царицыне нет
никакого Веденеева, никто из Питера коммерческих писем не получает.
— Дело наше, Марко Данилыч, как есть совсем пропащее, — с глубоким вздохом отвечала Таифа,
и слезы сверкнули на ее скорбных глазах. — Выгонки не избыть
никакими судьбами… Разорят наш Кéрженец беспременно, бревнышка не останется от обители.
И ровно буйным ветром разнесет всех нас по лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч, самая горькая…
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй. А то ведь мирская девица, гостья.
Никакого, по-моему, тут
и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
Не было у него
никакой особой части на отчете, его дело было присматривать, нет ли где какого изъяна аль непорядка,
и, ежели что случится, о том хозяину немедля докладывать.
— Покамест
никакой, товар еще нетроганый, — отвечал Дмитрий Петрович, — недельки через две настоящая цена объявится, не раньше. Будет два с половиной, а не то
и два шесть гривен.
—
Никакой записки не подавали,
и никто про тебя не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько, в гостинице уж все почти улеглись, один швейцар не спал, да
и тот ворчал за то, что разбудили. А коридорных ни единого не было. Утром, видно, подадут твою записку.
— Спасибо, Митенька, — сказал он, крепко сжимая руку приятеля. — Такое спасибо, что
и сказать тебе не смогу. Мне ведь чуть не вовсе пропадать приходилось. Больше рубля с гривной не давали, меньше рубля даже предлагали… Сидя в Царицыне, не имел
никаких известий, как идут дела у Макарья, не знал… Чуть было не решился. Сказывал тебе Зиновей Алексеич?
— Смолокуров, — сказал Дмитрий Петрович. — Марко Данилыч Смолокуров… Я ж ему
и сказал, что цены на тюлень должны повыситься… Это еще было в начале ярманки… Орошин вздумал было поддеть его, цен тогда еще
никаких не было; а Орошину хотелось всего тюленя́, что ни есть его на Гребновской, в одни свои руки прибрать. Два рубля тридцать давал.
— Как так?
Никакой записки от тебя не было, — сказал Зиновий Алексеич.
И позвонил.
«Ведай, Флена Васильевна, что ты мне не токмо дщерь о Господе, но
и по плоти родная дочь. Моли Бога о грешной твоей матери, а покрыет он, Пресвятый, своим милосердием прегрешения ея вольные
и невольные, явные
и тайные. Родителя твоего имени не поведаю, нет тебе в том
никакой надобности. Сохрани тайну в сердце своем, никому никогда ее не повеждь. Господом Богом в том заклинаю тебя. А записку сию тем же часом, как прочитаешь, огню предай».
— Самому мне, матушка, так хотелось сделать, да что ж я могу? — сказал Самоквасов. — Дядя
никаких моих слов не принимает. Одно себе заладил: «Не дам ни гроша» —
и не внимает ничьим советам, ничьих разговоров не слушает…
— Кажись бы, теперича
и беды-то опасаться нечего, — сказал Федор Афанасьев. — Тогда мы с тобой от Чапурина удирали, а теперь он на себя все дело принял — я-де сам наперед знал про ту самокрутку, я-де сам
и коней-то им наймовал… Ну, он так он. Пущай его бахвáлится, убытку от него нам нет
никакого… А прималчивать все-таки станем, как ты велел… В этом будь благонадежен…
Кончили матери «службу об усопшей». А Петр Степаныч все на том же месте в раздумье стоит… «Сон
и сень!.. Сон
и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это за Филагрия?..»
Никакой Филагрии до той поры он не знал. Даже имени такого не слышал, а теперь с ума оно не сходит. Черные думы вконец обуяли его…
Если бы ты во ад сошла,
и там
никакая сила не могла бы коснуться тебя, если б в райские светлицы вошла,
и там не нашла бы бо́льших радостей
и блаженства…
Со слезами отвечает невестка, что вот уж де больше пяти годов, как нет у них
никакого хозяйства,
и у нее нет
никаких бабьих работ — ни в поле жнитва, ни в огороде полотья.
Без нее ровно бы
никакого дела
и сделать нельзя.
Да что об этом толковать — теперь у нас своя земелька, миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать не станем, круговая порука до нас не касается,
и во всем нашем добре мы сами себе хозяева;
никакое мирское начальство с нас теперь шиша не возьмет.
— А ежели держишь себя строго
и нет за тобой
никакого художества, не пропадешь
и в солдатстве.
Вам будет хорошо
и спокойно,
никакой заботы не доведем до вас…
И денежки бы завелись у тебя, а работы да заботы нет
никакой.
— Пустит ли он даровую работницу! — сказала старая Матренушка. — Да ты пришита, что ли, к нему? Какой он тебе дядя? Внучатным братом твоей матери доводился.
И родства-то между вас
никакого нет, хоть попа спроси,
и он то же скажет. Сиротинушка ты одинокая, никого-то нет у тебя сродничков, одна сама, как перстик, — вот что… Как же может он насильно держать тебя на работе? Своя у тебя теперь воля… Нáбольшего над тобой нет.
— Ты, блаженный, преблаженный, блаженная твоя часть,
и не может прикоснуться
никакая к тебе страсть,
и не сильна над тобою
никакая земнá власть!.. Совесть крепкая твоя — сманишь птицу из рая. Ты радей, не робей; змея лютого бей, ризу белую надень
и духовно пиво пей!.. Из очей слезы лей, птицу райскую лелей, — птица любит слезы пить
и научит, как нам жить, отцу Богу послужить, святым духом поблажить, всем праведным послужить!.. Оставайся, Бог с тобой, покров Божий над тобой!..
Должна отречься от своей воли, не должна иметь
никаких желаний, должна все исполнять, что б тебе ни повелели, хотя б
и подумалось тебе, что это зазорно или неправедно…
Ну, вот я
и помер, а деньги-то ваши у меня налицо, а у вас документов
никаких на меня нет.
—
Никаких тайностей у нас нет, да
и быть их не может. Мы со свояком ведем дела в открытую, начистоту. Скрывать нам нечего, — молвил Дмитрий Петрович. — А если уж вам очень хочется узнать, кому достался наш караван, так я, пожалуй, скажу — Марку Данилычу Смолокурову.
—
Никакого, матушка, угощенья мне не надобно,
и убранства не надобно. Пустите только, Бога ради, укройте от непогоды.
Стучались мы, стучались, больше часа стучались, так
никакого ответа
и не добились.
А сама, лежа на постели, думает: «Тятенька зовет… Сейчас же зовет. Пишет: «Ежель не скоро привезет тебя Марья Ивановна, сам приеду за тобой…» Господи!.. Если в самом деле приедет! Насквозь увидит все,
никакая малость не ухоронится от него…
И Дарья Сергевна торопит. А как уедешь? Одной нельзя, а Марья Ивановна совсем, кажется, забыла про Фатьянку… А оставаться нельзя. Обман, неправда!.. Как же быть? Научи, Господи, вразуми!..»
— Что мне мир! Не знаю его
и никогда не знавала! Вы знаете мою жизнь. Кого видала я, опричь тятеньки, Дарьи Сергевны да скитских подружек?.. — печально поникнув белокурой головкой, ответила Дуня. — Вы думаете, что мир меня прельщает, что мне хочется забав его
и шумного веселья? Бывала я в этом мире веселья, в театре даже бывала
и музыку там слышала,
и песни, пляски видела,
и было мне скучно, тоскливо,
никакой не чувствовала я приятности… Нет, мир не прельщает меня
и никогда не прельстит.
Мы сами
никакой веры не даем этим сказкам, хоть
и считаем их нужными, даже необходимыми для простых людей, неначитанных, необразованных.
— Плачет, убивается, — отвечала Дарья Сергевна. — Да как
и не убиваться, Герасим Силыч, девушка молоденькая,
никаких делов не знает, а тут еще по приезде-то всего каких-нибудь полчаса родителя в живых видела. Пошли отдохнуть с дороги, а тут
и приключилась беда. Без памяти теперь лежит, сердечная, сиротка наша бедная, горемычная.
— У меня
никаких нет документов, да никогда их
и не бывало, — отвечал Чубалов.
— Да не могу же я, Патап Максимыч,
никаким способом не могу по-вашему сделать, — сказал Герасим Силыч. — Посоветоваться — отчего ж не посоветоваться иной раз. От этого я не прочь, а чтобы долго здесь заживаться, на это не могу согласиться. У меня ведь тоже свои делишки бывают, частые разъезды, этим ведь мы только
и кормимся.
Это письмо на всякий случай сожги, чтоб
никаких следов от него не осталось,
и я равным образом так же поступлю с письмом, которое пришлешь мне.
— Скажи ему от меня, что
никакого ответа не будет
и чтоб он скорей уезжал с моего двора, — повысивши голос, сказала Дуня,
и глаза ее загорелись пылким гневом.
Притом же все земляные клады, сколько их ни есть, кладены с зароком, а бережет их супротивная сила, а туда положено золото безо всякого зарока,
и до него нечистому нет
никакого дела».
По этому самому
никакой и вещбы тут не надо, ни тайного слова.
От того от самого у него
и доверия к тебе
никакого нет.
Между его избой
и палаткой Чапурина
никаких не было строений, стало быть, Илье да Минею хорошо был слышен ясак.
Так как Самоквасов еще
никаких торговых дел не заводил, то
и наперсник его Семен Петрович, саратовец, жил пока у прежнего хозяина Ермолая Васильича.