Неточные совпадения
А когда помирал Андрей Родивоныч,
были при нем две живых
жены; обе вкруг ракитова кустика венчаны; у каждой дети, и все какими-то судьбами законные.
Грустил по брате Марко Данилыч; грустила и его молодая
жена Олена Петровна, тяжело ей
было глядеть на подругу, что, не видав брачного венца, овдовела.
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы
была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких
жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то в дому содом да драна грамота, и таким
женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких
женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Вы у меня в дому все едино, что братня
жена, невестка то
есть. Так и смотрю я на вас, Дарья Сергевна… Вы со мной да с Дуней — одна семья.
Шестнадцати лет еще не
было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в
жены себе взять. Сунулись
было свахи с купеческими сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест,
был готов. Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
Подряд, по всем расчетам, должен
был озолотить старика, — делать нечего, свез сына в Москву, не слушая ни вопля
жены, ни проклятий матери.
— Оно, пожалуй бы, что и так, Марко Данилыч, — отозвался Доронин. — Только уж это не больно ли жестоко
будет? Легко сказать, в кабалу! Да еще
жен и детей!
— А помните ль, что там насчет должников-то писано? — подхватил Марко Данилыч. — Привели должника к царю, долгов на нем
было много, а расплатиться нечем. И велел царь продать его и
жену его, и детей, и все, что имел. Христовы словеса, Дмитрий Петрович?
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что
будет злою
женой, неугодливой.
— Да сколько ж раз я молил тебя, уговаривал
женой моей
быть?.. Сколько раз Богом тебя заклинал, что стану любить тебя до гробовой доски, стану век свой беречь тебя… — дрожащим голосом говорил Петр Степаныч.
Заживу теперь с молодой
женой — не стыд
будет в люди ее показать, такую красавицу, такую разумницу!..
Как водится, сейчас же самовар на стол. Перед чаем целительной настоечки по рюмочке. Авдотья Федоровна, Феклистова
жена, сидя за самоваром, пустилась
было в расспросы, каково молодые поживают, и очень удивилась, что Самоквасов с самой свадьбы их в глаза не видал, даже ничего про них и не слыхивал.
Скоро старушка,
жена Ермила Матвеича, самовар и чайный прибор принесла. Чай
пили только вдвоем Самоквасов с хозяином.
— Да с чего ты так к сердцу принимаешь? — говорил
жене Зиновий Алексеич. — Жили без него и вперед
будем жить, не тужить, никому не служить. Не бечи́ ж за ним, не знай зачем.
Был, провалил; ну и кончено дело. На всех, мать моя, не угодишь, на всех и солнышко не усветит… По-моему, нечего и поминать про него.
— Эх, дернуть бы ему «многая лета» али «
жена да боится своего мужа» — вот бы потешил! — тряхнув головой, сказал пономарь, но не договорил — подошло время «аллилую»
петь.
— Стало
быть, у духовного супруга бывает по нескольку
жен? — спросила удивленная Дуня.
Андрей Александрыч, опричь хозяйства, знать ничего не хочет,
жена у него домоседка, и целый год, может
быть, раза два либо три к самым близким соседям выедет.
Все дивились перемене в образе жизни Луповицких, но никто не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она.
Был в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и
жена его, женщина набожная, кроткая и добрая, вошли в союз, а воротясь в Луповицы, завели у себя в доме тайные сборища.
С пьянства да с гульбы впутается в нехорошие дела, а ты должна ему
будешь потакать да помогать — на то
жена.
«Может
быть, и богородицей!» — отвечала
жена.
В купеческих семьях ни одной свадьбы не венчали без того, чтобы мать нареченную невесту не свозила прежде к блаженному узнать, какова
будет судьба ее, не
будет ли муж пьяница,
жену не станет ли колотить, сударочек не заведет ли, а пуще всего, не разорится ли коим грехом.
Она
была изображена сидящею среди участников «духовного союза», между ними генерал Луповицкий с
женой, трое важных духовных особ, несколько человек со звездами, на одном низеньком гладко выбритом старичке
была даже андреевская.
Ехать к нему собралась
было, пощечиной думала в глазах
жены его осрамить, либо подкупить кого-нибудь, чтоб его осрамили, — на поездку средств недостало…
— Егорушка приедет, Егорушка Денисов! — радостно говорил Николай Александрыч
жене, брату, невестке и племяннице. И те
были также в восторге.
Доходило до Луповиц и то, что царь Комар, опричь плотской
жены, взял еще духовную и что у каждого араратского святого
есть по одной, по две и по три духовные супруги.
Читывали они про них в мистических книгах, знали, что тотчас после падения Бонапарта духовные супруги явились в высшем прусском обществе между придворными, принявшими секту мукеров; знали, что
есть духовные
жены у сектантов Америки, знали, что из Пруссии духовное супружество проникло и в Петербург, но не могли понять, как это учение проникло за Кавказские горы и как ссыльный крестьянин Комар мог усвоить учение кенигсбергского архидиакона Эбеля, графини Гребен и других знатных дам и государственных людей Пруссии…
— Да ведь тут не я один, — сказал Меркулов. — Дело общее: тут и мой капитал, и женин, и Дмитрия Петровича, и его
жены, и батюшки Зиновья Алексеича доля
есть.
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь
был не один, с
женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо
будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
— Не многонько ль
будет, Махметушка? — усмехнувшись, молвил Смолокуров. — Слушай: хоть тот кул и старик, а Махрушев молодой, да к тому ж у него
жена с ребятками, да уж так и
быть, обижать не хочу — получай семьсот целковых — дело с концом.
Там берут не
жену, а работницу, а по нашим местам такую, чтоб и собой
была пригожа, и в ларце б у нее побрякивало.
Привезли в Осиповку попа городецкого, окрестил он в чапуринской моленной младенца Захария. В кумовьях Иван Григорьич
был с
женой удельного головы, а знаменитая повариха Никитишна за бабушку-повитуху
была.
Вон теперь он сворованными у
жены сотнями тысяч ворочает, а отцу с матерью
поесть нечего.
Жена Колышкина
была дома. Только воротилась она от вятских сродников, где часто и подолгу гащивала. Впервые еще увиделась с ней Аграфена Петровна. Не больше получаса поговорили они и стали старыми знакомыми, давнишними подругами… Хорошие люди скоро сходятся, а у них у обеих — у Марфы Михайловны и Аграфены Петровны — одни заботы, одни попеченья: мужа успокоить, деток разуму научить, хозяйством управить да бедному по силе помощь подать.
— Тоже Максим завел. Теперь у него две
жены, а у иных и по три и больше
есть, — нисколько не смущаясь, ответил Егор Сергеич. — Говорят там: «Мы люди Божьи, водимые духом, мы — новый Израиль, а у Израиля
было две
жены, родные между собой сестры, и, кроме того, две рабыни, и ото всех четырех произошли равно благословенные племена израильские».
Храни же себя, да не постигнет тебя больший гнев, чем
жену Давыдову, — да не
будет твое имя изглажено в книге животной.
— Что с вами? Что с вами? — услуживая Дуне, говорили
жена и снохи Сивкова, а старушка Акулина Егоровна со всех ног бросилась за холодной водой и с молитвой
напоила Дуню. Той стало немного полегче.
— Полноте, полноте, вы опять за слезы! — вскликнул Сивков. — По-моему, вам бы теперь отдохнуть, успокоиться. Семеновна, — прибавил он, обращаясь к
жене, — и вы, сношеньки, подите-ка, мои матушки, успокойте Авдотью Марковну. А завтра поезжайте с ней за покупками. А ежели у вас, Авдотья Марковна, в деньгах может
быть недостача, так вы об этом не извольте беспокоиться — чем могу служить, все для вас и для Марка Данилыча сделаю.
— Уж чего ты, батька, не наскажешь, — недовольным голосом ответила
жена. — Значит, не
было на то воли Божией. Да кто еще узнал — пошла ли б она за нашего Васильюшку.
— Ожениться бы тебе, Петр Степаныч. С хорошей
женой и сам бы ты
был хороший человек, — сказал Патап Максимыч. — Годков-то уж тебе не мало, из подростков вышел, — право, не пора ли? От дяди отделился, имеешь теперь свой капитал, рожна, что ли, тебе еще? Аль в скиты тянет с белицами да с молоденькими старицами валандаться?
— Иное дело — замужество, — продолжала Аграфена Петровна. — Хоть худ муженек, да за мужниной головой не
будешь сиротой;
жена мужу всего на свете дороже.
Дойдут до
жены такие вести — жизни не рад
будешь, да и тесть по головке не погладит: «Ты, дескать, закон исполняй, а на чужих глаза пялить не смей».
Оглядел Василий Борисыч девок и вдруг видит двух из Осиповки. Так его и обдало. «Теперь и невесть чего наболтают эти паскуды, — подумал он, — дойдет до тестя — прохода не
будет, до
жены дойдет — битому
быть. Хорошенько их надо угостить, чтоб они ни гугу про ночные похождения женатого, не холостого».
Не бывал вот чапуринский зять, то-то при нем
было веселье: изломала, слышь, сердечного злая
жена железным аршином.
Нет, друг, по-моему, надо тебе наперед дома каким ни на
есть делом хорошенько заняться, а
жену вовремя ублаготворить, после того он, пожалуй, и пустит тебя на сторону.
С большою охотой, даже с радостью выслушал Василий Борисыч от Никифора, что тот хочет взять его с собой в Красну Рамень. Хоть и не на долгое время, а все-таки подальше от постылой
жены. Там, на мельницах, по крайней мере, не
будет слушать ни приставаний, ни ругани ее, ни тестевой брани, ни насмешек работных людей.
— Да на что ж это похоже, да что ж это такое? — на весь дом голосила она. — Нешто на то он женился, чтобы надолго покидать молодую
жену? И то недели две он ко мне не прихаживал!.. Хоть бы простился с
женой в ее горнице, как
быть следует всякому мужу с
женой. И того не смыслит, шут этакой.
Он застал
жену без языка. Так и не пришлось ему двух слов сказать. На похоронах он громко подпевал городецким дьячкам — скитницы не пожаловали
петь к Патапу Максимычу, очень уж сердилась на брата мать Манефа, — и сама не поехала и другим не велела ездить. Все ее слов послушались, никто из сбирательниц не приехал в Осиповку.
На другой либо на третий день приехал в город Патап Максимыч и познакомился с известным ему заочно Мокеем Данилычем. Не на долгое время приехала и Груня порадоваться радости давнишнего своего друга. Кроме Патапа Максимыча, приехал Чубалов, и пошел у молодых пир, где дорогими гостями
были и Колышкины муж с
женой. Патап Максимыч звал выходца на русскую землю из бусурманского плена к себе в Осиповку и отправился вместе с ним за Волгу.
—
Были мы с тобой, Дарьюшка, жених да невеста. Неужто и этого не вспомнишь? Теперь я по милости племянницы стал богат, и дом, где ты двадцать лет выжила, мой дом. Что бы нам с тобой старину не вспомнить? Чего прежде не удалось сделать, то бы мы теперь разом порешили.
Были мы жених с невестой, а теперь можно бы
было сделаться мужем и
женой.
— За хозяйкой и за женским уходом дело у тебя не станет, — молвил Патап Максимыч. — При твоих теперь достатках невест не оберешься, хоть тебе и немало лет. Только этого я тебе не советую. Известно, что такое молодая
жена у старого мужа. Не довольство в жизни
будет тебе, а одна только маята.