Неточные совпадения
Свияга —
та еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, — нет, повернула-таки в сторону и пошла с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки друг дружке навстречу текут,
а слиться
не могут.
Целого подданного лишился саксонский король,
а их у него и без
того не ахти много.
А что в прежни времена с сергачами бывало,
того не перескажешь.
А это вот скажу: после таких сплеток я бы такую смотницу
не то что в дом, к дому-то близко бы
не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее, чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
Не оставь, Сергевнушка, яви милость,
а Аниську Красноглазиху и на глаза
не пущай к себе,
не то, пожалуй, и еще Бог знает чего наплетет.
Разница между ними в
том только была, что благородная приживалка водилась с одними благородными, с купцами да с достаточными людьми из мещанства,
а Анисья Терентьевна с чиновными людьми вовсе
не зналась, держась только купечества да мещанства…
Хоть эти работы при отдаче в науку ребят в уговор
не входили, однако ж родители на Терентьевну за
то не скорбели,
а еще ей же в похвалу говаривали: «Пущай-де к трудам пострелов приучает».
Только на самое себя сплеток
не плетет,
а то на всех, на всех, что ни есть на свете людей…
—
А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К
тому ж и
то надо взять, Марко Данилыч,
не нашего ведь она согласу…
—
А вы уж
не больно строго, — сказал на
то Марко Данилыч. — Что станешь делать при таком оскудении священства?
Не то что попа, читалок-то нашего согласу по здешней стороне ни единой нет. Поневоле за Терентьиху примешься… На Кéрженец разве
не спосылать ли?.. В скиты?..
Называла по именам дома богатых раскольников, где от
того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что
не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть
не умеют,
а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про
то и думать нечего.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать,
не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «
А впрочем, — подумал он, — и без
того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты
не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
А горниц-то всего три и
то не великие…
А насчет вашего хозяйства покойница мне ничего
не говорила, и я слова ей в
том не давала…
—
А не просила разве она вас, умираючи, чтоб и меня
не оставили вы своим советом да заботами?.. Попомните-ка?
Не говорила разве
того вам покойница?
Ден пять прошло после
тех разговоров. Про отправленье Дунюшки на выучку и помина нет. Мать Макрина каждый раз заминает разговор о
том, если зачнет его Марко Данилыч,
то же делала и Дарья Сергевна. Иначе нельзя было укрепить его в намеренье,
а то, пожалуй, как раз найдет на него какое-нибудь подозренье. Тогда уж ничем
не возьмешь.
А на третьей гусянке неистовый вопль слышится: «Батюшки, буду глядеть!.. отцы родные, буду доваривать! батюшки бурлаченьки, помилуйте!.. родимые, помилуйте!»
То бурлацкая артель самосудом расправляется с излюбленным кашеваром за
то, что подал на ужин
не проваренную как следует пшенную кашу…
— По воскресеньям бы часы только стояла,
а к утрене ходила бы разве только на большие праздники —
а то ее отнюдь
не неволить: ребенок еще, — молвил Марко Данилыч.
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное, от злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала, в нечистых беседах
не беседовала,
а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и
тем возвеселила бы дни своего сожителя и лета бы его миром исполнила…
А полюбили ее
не только в чаянии богатых подарков от Марка Данилыча,
а за
то больше, что Дуня была такая добрая, такая умница, такая до всех ласковая.
Шестнадцати лет еще
не было Дуне, когда воротилась она из обители,
а досужие свахи
то́тчас одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому
не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись было свахи с купеческими сыновьями из
того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест, был готов. Сына городского головы сватали — и
тому тот же ответ.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло
не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина
не выдал,
а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Косная меж
тем подгребла под восьмую баржу, но рабочий, что притащил трап,
не мог продраться сквозь толпу, загородившую борт. Узнав, в чем дело, бросил он трап на палубу,
а сам, надев шапку, выпучил глаза на хозяина и во всю мочь крикнул...
А кто
не пойдет,
не уймется от буйства,
не от меня
тот деньги получит,
а от водяного — ему предоставлю с
теми рассчитываться, и за четыре простойных дня
тот грошá
не получит…
А кто по местам пойдет, для
тех сию минуту за деньгами поеду — при мне нет,
а что есть у Василья Фадеева,
того на всех
не хватит.
—
А ведь
не даст он, собака, за простой ни копеечки,
не то что нам,
а и
тем, кто его послушал, по местам с первого слова пошел, — заметил один рабочий.
— Вестимо,
не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему.
А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат,
не как у других — без расписок ни единому человеку медной полушки
не велит давать,
а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про
то не моги и думать.
А то пошла бы переборка рабочих да дознались бы, что на баржах больше шестидесяти человек беспаспортных, может, из Сибири беглых да из полков, — тогда бы дешево-то, пожалуй, и
не разделались.
— Полноте-ка, ребята, чепуху-то нести, — молвил, отходя от них, приказчик. — Да и некогда мне с вами растабарывать, лепортицу велел сготовить, кто сколько денег из вас перебрал,
а я грехом проспал маленько… Пойти сготовить поскорее,
не то приедет с водяным — разлютуется.
За ним Кинешма да Решма — тамо́й девушки
не честны,
А вот город Юрьевец — что ни парень,
то подлец.
Не вскинься на певунов дядя Архип, спели б они про «Суру реку важную — донышко серебряно, кру́ты бéрежки позолоченные,
а на
тех бережках вдовы, девушки живут сговорчивые», спели бы, сердечные, про свияжан-лещевников, про казанских плаксивых сирот, про
то, как в Тютешах городничий лапоть плел, спели бы про симбирцев гробокрадов, кочанников, про сызранцев ухорезов, про
то, как саратовцы собор с молотка продавали,
а чилимники, тухлая ворвань, астраханцы кобылятину вместо белой рыбицы в Новгород слали.
— Хочешь, ребята, стану орехи лбом колотить? — так после подвигов Яшки голосом зычным на всю артель крикнул рябой, краснощекий, поджаристый, но крепко сколоченный Спирька, Бешеным Горлом его прозывали, на всех караванах первый силач. —
Не простые орехи, грецкие стану сшибать. Что расшибу,
то мое,
а который
не разобью, за
то получаю по плюхе — хошь ладонью, хошь всем кулаком.
Сама еще
не вполне сознавая неправду, Дуня сказала, что без отца на нее скука напала. Напала
та скука с иной стороны. Много думала Дуня о запоздавшем к обеду отце, часто взглядывала в окошко, но на память ее приходил
не родитель,
а совсем чужой человек — Петр Степаныч. Безотвязно представал он в ее воспоминаньях… Светлый образ красивого купчика в ярком, блестящем, радужном свете она созерцала…
Глаза ни с
того ни с сего вспыхивали дрожащим блеском,
а томная, будто усталая улыбка с румяных пухленьких губ
не сходила.
И грустно, и досадно стало Петру Степанычу,
а на что досадно, сам
того не знает.
Украдкой мечет Самоквасов на Дуню страстные взоры,
а сам
то и дело оглядывается,
не заметил бы отец.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него
не люблю,
а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался.
Не поверишь, Зиновий Алексеич, как
не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать,
а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И
то половины с рук
не сойдет.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае
не то война,
не то бунт поднялся, шут их знает,
а нашему брату хоть голову в петлю клади».
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к
тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и
не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся,
а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— Вот и согрешим, — с довольством потирая руки и ходя по комнате, говорил Марко Данилыч. — Наше от нас
не уйдет;
а воротимся домой, как-нибудь от этих грехов отмолимся.
Не то керженским старицам закажем молиться. Здесь же недалече… Там, брат, на этот счет ух какие мастерицы!.. Первый сорт!..
— Конечно, — согласился Марко Данилыч. —
А потом выберем денек, да к ловцам рыбу ловить. Косных у меня вдоволь… Вверх по Оке махнем,
не то на Волгу покатим… Уху на бережку сварганим, похлебаем на прохладе!.. Так али нет, Зиновий Алексеич? — прибавил он, хлопнув по плечу друга-приятеля.
— То-то, солдатик.
А ты будь пооглядчивей да поопасливей… — внушительно сказал приказчику Марко Данилыч. —
Не ровен час — могут неприятности последовать. Больно-то много слепых
не набирай.
— Опять же и
то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места
не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить,
а которы с видами,
те, надеясь от вашего здоровья милости, по первому слову пошли по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
Вскочил и с радостным взором
не то что прошелся,
а чуть
не пробежал раз и другой взад и вперед по комнате.
— Нисколько мы
не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. —
А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где
то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай.
А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в
том только и заключается.
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать,
а пуще
того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья
не то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни и по вся ночи — разрешения на вся.
Лет шестьдесят
тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски
не разумевший,
а народных обычаев и вовсе
не знавший, пожелал, чтоб ярманочные дела на новом месте пошли на
ту же стать, на какую они в чужих краях идут.
Родитель его
не то чтобы по своему изволенью и
не то чтоб по желанью сына,
а по приказу губернатора отдал его учиться в Коммерческую академию.
—
А в ходу-то сколько у тебя?
Тех, видно,
не считаешь!.. Забыл, должно быть? — тоже подмигнув собеседникам, молвил Марко Данилыч.