Неточные совпадения
— Ну, дети, теперь надобно спать,
а завтра будем делать
то, что Бог даст. Да
не стели нам постель! Нам
не нужна постель. Мы будем спать на дворе.
А между
тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие
не раз старшинами.
—
Не имеем права. Если б
не клялись еще нашею верою,
то, может быть, и можно было бы;
а теперь нет,
не можно.
— Как
не можно? Как же ты говоришь:
не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни
тот, ни другой
не был на войне,
а ты говоришь —
не имеем права;
а ты говоришь —
не нужно идти запорожцам.
Пусть только соберется народ, да
не то чтобы по моему приказу,
а просто своею охотою.
Притом же у нас храм Божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости Божией, стоит Сечь,
а до сих пор
не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства.
А мы
тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б
не побоялись.
—
А вы разве ничего
не слыхали о
том, что делается на гетьманщине?
—
А то делается, что и родились и крестились, еще
не видали такого.
— Слушайте!.. еще
не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да
не то беда, что в таратайках,
а то беда, что запрягают уже
не коней,
а просто православных христиан. Слушайте! еще
не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове!
А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы
не слышите, что делается на свете.
— Стой, стой! — прервал кошевой, дотоле стоявший, потупив глаза в землю, как и все запорожцы, которые в важных делах никогда
не отдавались первому порыву, но молчали и между
тем в тишине совокупляли грозную силу негодования. — Стой! и я скажу слово.
А что ж вы — так бы и этак поколотил черт вашего батька! — что ж вы делали сами? Разве у вас сабель
не было, что ли? Как же вы попустили такому беззаконию?
Размешайте заряд пороху в чарке сивухи, духом выпейте, и все пройдет —
не будет и лихорадки;
а на рану, если она
не слишком велика, приложите просто земли, замесивши ее прежде слюною на ладони,
то и присохнет рана.
Прелат одного монастыря, услышав о приближении их, прислал от себя двух монахов, чтобы сказать, что они
не так ведут себя, как следует; что между запорожцами и правительством стоит согласие; что они нарушают свою обязанность к королю,
а с
тем вместе и всякое народное право.
Бешеную негу и упоенье он видел в битве: что-то пиршественное зрелось ему в
те минуты, когда разгорится у человека голова, в глазах все мелькает и мешается, летят головы, с громом падают на землю кони,
а он несется, как пьяный, в свисте пуль в сабельном блеске, и наносит всем удары, и
не слышит нанесенных.
— Неразумная голова, — говорил ему Тарас. — Терпи, козак, — атаман будешь!
Не тот еще добрый воин, кто
не потерял духа в важном деле,
а тот добрый воин, кто и на безделье
не соскучит, кто все вытерпит, и хоть ты ему что хочь,
а он все-таки поставит на своем.
А судя по
тому, что есть, неприятель вошел в город
не с большим запасом; телег что-то было с ним немного.
Остап, сняв шапку, всех поблагодарил козаков-товарищей за честь,
не стал отговариваться ни молодостью, ни молодым разумом, зная, что время военное и
не до
того теперь,
а тут же повел их прямо на кучу и уж показал им всем, что недаром выбрали его в атаманы.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили,
то мой совет:
не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете, что за человек татарин. Он
не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода,
а мигом размытарит его, так что и следов
не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города
не много. Итак, мой совет — идти.
—
А разве ты позабыл, бравый полковник, — сказал тогда кошевой, — что у татар в руках тоже наши товарищи, что если мы теперь их
не выручим,
то жизнь их будет продана на вечное невольничество язычникам, что хуже всякой лютой смерти? Позабыл разве, что у них теперь вся казна наша, добытая христианскою кровью?
Так вот какая моя речь:
те, которым милы захваченные татарами, пусть отправляются за татарами,
а которым милы полоненные ляхами и
не хочется оставлять правого дела, пусть остаются.
А козаки все до одного прощались, зная, что много будет работы
тем и другим; но
не повершили, однако ж, тотчас разлучиться,
а повершили дождаться темной ночной поры, чтобы
не дать неприятелю увидеть убыль в козацком войске.
А между
тем слова кошевого
не прошли даром, и в городе оказался недостаток в съестных припасах.
И когда все было сделано как нужно, сказал речь козакам,
не для
того, чтобы ободрить и освежить их, — знал, что и без
того крепки они духом, —
а просто самому хотелось высказать все, что было на сердце.
Вам случалось
не одному помногу пропадать на чужбине; видишь — и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим;
а как дойдет до
того, чтобы поведать сердечное слово, — видишь: нет, умные люди, да
не те; такие же люди, да
не те!
Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить
не то чтобы умом или чем другим,
а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе,
а… — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто
не может!
А тем временем иноземный капитан сам взял в руку фитиль, чтобы выпалить из величайшей пушки, какой никто из козаков
не видывал дотоле.
Но
не поглядел на
то Шило,
а замахнулся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая рука) и оглушил его внезапно по голове.
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал: «
Не жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше
того, как умеют умирать в ней за святую веру.
Рубится и бьется Тарас, сыплет гостинцы
тому и другому на голову,
а сам глядит все вперед на Остапа и видит, что уже вновь схватилось с Остапом мало
не восьмеро разом.
— Хоть неживого, да довезу тебя!
Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело да бросали его в воду. Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да пусть же степовой наш орел,
а не ляшский,
не тот, что прилетает из польской земли. Хоть неживого,
а довезу тебя до Украйны!
— Я бы
не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я
не горазд на выдумки.
А вы, жиды, на
то уже и созданы. Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе! Да и в Варшаве я бы сам собою ничего
не получил. Сейчас запрягай воз и вези меня!
—
А пан разве
не знает, что Бог на
то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что
не течет, и скажет: «Жид
не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и
не человек, коли жид.
—
А если пан хочет видеться,
то завтра нужно рано, так чтобы еще и солнце
не всходило. Часовые соглашаются, и один левентарь [Левентарь — начальник охраны.] обещался. Только пусть им
не будет на
том свете счастья! Ой, вей мир! Что это за корыстный народ! И между нами таких нет: пятьдесят червонцев я дал каждому,
а левентарю…
— Эге! Два червонца! Два червонца мне нипочем: я цирюльнику даю два червонца за
то, чтобы мне только половину бороды выбрил. Сто червонных давай, жид! — Тут гайдук закрутил верхние усы. —
А как
не дашь ста червонных, сейчас закричу!
— Что ж ты, чертов гайдук, — сказал Бульба, — деньги взял,
а показать и
не думаешь? Нет, ты должен показать. Уж когда деньги получил,
то ты
не вправе теперь отказать.
— И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился!
То уже такой народ, что
не может
не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает бог людям! Сто червонцев за
то только, что прогнал нас!
А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть
не можно,
а никто
не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.