Неточные совпадения
Вдова Висленева вела жизнь аккуратную и расчетливую, и
с тяжкою нуждой не зналась, а отсюда в губернских кружках утвердилось мнение,
что доходы ее отнюдь не ограничиваются домом да пенсией, а
что у нее, кроме
того, конечно, есть еще и капитал, который она тщательно скрывает, приберегая его на приданое Ларисе.
Когда приезжал на каникулы Иосаф Висленев из университета, он и Саша встречались друг
с другом каждый раз чрезвычайно тепло и нежно, но в
то же время было замечено,
что с каждою побывкой Висленева домой радость свидания
с Сашей охладевала.
Помнили,
что когда он, десять лет
тому назад, приехал сюда из Петербурга в первом штаб-офицерском чине, он привез
с собою экономку Эльвиру Карловну, чрезвычайно кроткую петербургскую немку.
Дело в
том,
что у Эльвиры Карловны, в
то время, когда она приехала
с Синтяниным из Петербурга, была десятилетняя дочь, Флора, от законного брака Эльвиры Карловны
с бедным ювелирным подмастерьем из немцев, покинутым женою в Петербурге, неизвестно за
что и почему!
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой,
что он женился на Флоре единственно для
того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право на казенную пенсию, без
чего они могли бы умереть
с голоду.
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший людей бузиной да ромашкой, и
то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: «cum Deo», [
с Богом (лат.).] разведав, в
чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав,
что с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и сказал дочери...
— Да; вот именно ты это прекрасно выразила,
с безнатурным человеком только измаешься и наконец сделаешься
тем,
чем никогда не хотела бы сделаться.
Объяснения, которые после этого последовали у них наедине
с дочерью, были по обычаю очень кратки и не выяснили ничего, кроме
того,
что Саше брак
с Синтяниным приходится более всего по мыслям и по сердцу. Говорить более было не о
чем, и дочь Гриневича была обвенчана
с генералом.
Что она не любила Висленева или очень мало любила, это вполне доказывается
тем,
что даже внезапное известие об освобождении его и его товарищей
с удалением на время в отдаленные губернии вместо Сибири, которую им прочили, Синтянина приняла
с деревянным спокойствием, как будто какую-нибудь самую обыкновенную весть.
—
То есть я ждала тебя, Жозеф, но не сегодня; я только сейчас получила твое письмо,
что ты в Москве и едешь сюда
с каким-то твоим товарищем.
—
То есть еще и не своя, а приятеля моего,
с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова:
с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает
что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался,
что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу
тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
—
То есть в
чем же, на какой предмет, и о
чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт знает, зачем меня схватил и привез сюда; я и сам путем ничего иного не знаю, кроме
того,
что у тебя дело
с крестьянами.
— То-то и есть, но нечего же и головы вешать.
С азбуки нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину…
Та ли это Бодростина,
что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости,
с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не
та!
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому
что есть царь в голове.
Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям, как мы
с тобой, которые ворчали,
что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время,
тому одно средство: встретил кого
с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
В это время в комнату явился слуга, посланный Гордановым
с книгою к Бодростиным, и вручил ему маленькую записочку, на которую
тот только взглянул и тотчас же разорвал ее в мельчайшие лепесточки. Долго, впрочем, в ней нечего было и читать, потому
что на маленьком листке была всего одна коротенькая строчка, написанная мелким женским почерком. Строчка эта гласила: «12 chez vous». [у вас (франц.).]
— Еще бы! Деньги, дитя мое, большой эффект в жизни. И вот раз,
что они у нас
с тобой явятся в изобилии, исцелятся даже и все твои язвы сердечные. Прежде же всего надобно заботиться о
том, чтобы поправить грех юности моей
с мужичонками. Для этого я попрошу тебя съездить в деревню
с моею доверенностью.
— Нечего тебе толковать, маскарад это или не маскарад: довольно
с тебя,
что я сдержу все мои слова, а ты будешь и богат, и счастлив, а теперь я вот уж и одет, и если ты хочешь меня куда-нибудь везти,
то можешь мною располагать.
— О, я совсем не обладаю такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица,
что человека не узнаешь, пока
с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется,
что это вздор. Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для
того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже ни разу не посоливши
с ним хлеба.
— И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если возьмем этот вопрос серьезно и обратимся к истории, к летописям преступлений или к биографиям великих людей и друзей человечества, везде и повсюду увидим одно бесконечное ползанье и круженье по зодиакальному кругу: все
те же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги и рыбы,
с маленькими отменами на всякий случай, и только. Ново лишь
то,
что хорошо забыто.
— Нет-с, извините меня, — возразил Филетер Иванович, — вы, я вижу, стародум, стоите за старь, за
то,
что древле было все лучше и дешевле.
— Однако же-с, закон этого-с еще как будто не предусматривает,
того,
что вы изволите говорить, — прозвучал генерал.
За столом говорил только Висленев, и говорил
с одним генералом о делах, о правительстве, о министрах. Вмешиваться в этот разговор охотников не было. Висленев попробовал было подтрунить над материализмом дяди, но
тот отмолчался, тронул он было теткину религиозность, посмеявшись,
что она не ест раков, боясь греха, но Катерина Астафьевна спокойно ответила...
— И прекрасно сделаешь:
с ним-то и ловко! а
того…
что бишь такое я еще хотел тебе сказать?.. Да, вспомнил! Приходи ко мне завтра часу в одиннадцатом; съездим вместе к этому Подозерову.
— Это еще
того дешевле. Нам его резоны все равно,
что морю дождик, мы резоны-то и без него
с прописей списывали, а вот он настоящую свою суть покажи!
— Пока вы его провожали, мы на его счет по нашей провинциальной привычке уже немножко посплетничали, — сказала почти на пороге генеральша. — Знаете, ваш друг, — если только он друг ваш, — привел нас всех к соглашению между
тем как, все мы чувствуем,
что с ним мы вовсе не согласны.
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе,
что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне так не везет,
что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время!
То принципы не идут в согласие
с выгодами,
то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
— Все не
то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же какая глупость…
с кем это я говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек…
Что?..
С какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого,
что они, верно, у кровати.
— Истинно презренная, потому
что я… гол как турецкий святой,
с тою разницею,
что даже лишен силы чудотворения.
Кончилась все это
тем,
что «дева» увлеклась пленительною сладостью твоих обманчивых речей и, положившись на твои сладкие приманки в алюминиевых чертогах свободы и счастия, в труде
с беранжеровскими шансонетками, бросила отца и мать и пошла жить
с тобою «на разумных началах», глупее которых ничего невозможно представить.
— Да, да, ты верно его определяешь; но эти господа испанские дворяне самый опасный народ: у них есть дырявые плащи, в которых им все нипочем — ни холод, ни голод. А ты
с ним, я знаю, непременно столкнешься,
тем более,
что он влюблен в Ларису.
Иосаф Платонович сорвался
с кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу. Ни на террасе, ни на балконе никого не было, но ему показалось,
что влево, в садовой калитке, в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья. Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно видел, но только видел сбоку,
с той стороны, куда не глядел, и видел смутно, неясно, почти как во сне, потому
что сон еще взаправду не успел и рассеяться.
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться
с ней ведь неизбежно, потому
что, если она еще неделю не переедет в деревню,
то, верно, сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич такой нецеремонливый,
что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь
с ним здесь или у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только
то,
что старик выйдет любезнее тебя.
— Разумеется, знаю: у нее серое летнее, коричневое и черное,
что из голубого перекрашено, а белое, которое в прошлом году вместе
с моею женой к причастью шила, так она его не носит. Да вы ничего: не смущайтесь,
что пошутили, — вот если бы вы меня прибили, надо бы смущаться, а
то… да
что же это у вас у самих-то чепец помят?
Висленеву показалось,
что майор
с ним почему-то сух. Он ему это заметил, на
что тот сейчас же отвечал...
— Да гроза непременно будет, а кто считает свое существование драгоценным,
тому жутко на поле, как облака заспорят
с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили,
что говорят, будто стыдно грозы трусить.
Что за стыд бояться
того,
с кем сладу нет!
— Да, может быть. Я мало этих вещей читал, да на
что их? Это роскошь знания, а нужна польза. Я ведь только со стороны критики сущности христианства согласен
с Фейербахом, а
то я, разумеется, и его не знаю.
— Да вы
с критикой согласны? Ну а ее-то у него и нет. Какая же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi,
что приличествует быку,
то не приличествует Юпитеру. Нет, вы Ламене почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
«
Чем я позже ему это сообщу,
тем лучше, — думал он, —
чего же мне и спешить? Я
с этим и ушел сюда, чтобы затянуть время. Пусть там после Горданов потрунит над моими увлечениями, а между
тем время большой изобретатель. Подчинюсь моей судьбе и буду спать, как они спят».
К этому времени гордановской жизни относится приобретение им себе расположения Глафиры Агатовой,
чему он не придавал большой цены, и потом потеря ее,
с чем он едва справился, наделав предварительно несколько глупостей, не отвечавших ни его намерениям, ни его планам, ни
тем принципам, которые он вырабатывал для себя и внушал другим.
Во главе этих беспокойных староверов более всех надоедала Горданову приземистая молоденькая девушка, Анна Александровна Скокова, особа ограниченная, тупая, рьяная и до
того скорая,
что в устах ее изо всего ее имени, отчества и фамилии, когда она их произносила, по скорости, выходило только Ванскок, отчего ее, в видах сокращения переписки, никогда ее собственным именем и не звали, а величали ее в глаза Ванскоком, а за глаза или «Тромбовкой» или «Помадною банкой»,
с которыми она имела некоторое сходство по наружному виду и крепкому сложению.
— В
том,
что его игра беспроигрышна, в
том,
что при его системе можно выигрывать при всяком расположении карт, — внушали Ванскок люди, перемигнувшиеся
с Гордановым и поддерживавшие его
с благодарностью за
то,
что он указал им удобный лаз в сторону от опостылевших им бредней.
Ципри-Кипри, маленькая барышня
с картофельным носом, даже до
того забылась,
что начала проводить преступную мысль, будто бы женщине, живущей
с мужчиной, должно быть какое-нибудь название, а название-де ей одно «жена», и потому брак нужно дозволить, и проч., и проч.
Возмутительное вольномыслие это имело ужасные последствия: так, красивая армянка Пасиянсова, наслушавшись таких суждений, ни
с того, ни
с сего вдруг приходит раз и объявляет,
что она вышла замуж.
Наконец дошло до
того,
что сама Алина Фигурина, недавно яростно мстившая Бодростиной за ее замужество пересылкой ее мужу писем Глафиры к Горданову, уже относилась к браку Пасиянсовой
с возмущавшим Ванскок равнодушием. Это был просто омут, раж, умопомрачение. Даже белокурая, голубоглазая Геба коммун, Данка Бурдымовская, тоже объявилась замужем, и все это опять неожиданно, и все это опять нечаянно, негаданно и недуманно.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне свободу», — князь не задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской,
что уже само по себе нечто значило, но если к этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость,
с которою Казимира на первых же порах сумела истребовать
с князя обязательство на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за
то, чтобы жить, не марая его имени»,
то, конечно, надо сказать,
что княгиня устроилась недурно.
— Оттого,
что я оставил его два года
тому назад
с кассой ссуд в полтораста рублей, из которых он давал по три целковых Висленеву под пальто, да давал под ваши схимонашеские ряски.
— А вы хотели бы заиграть на мне, как на волынке? Нет, прошло
то время, теперь мы сами
с усами, и я знаю,
чего вам от меня надобно.
— Живучи
с волками, войте по-волчьи и не пропускайте
то,
что плывет в руки.
Что вам далось это глупое слово «донос», все средства хороши, когда они ведут к цели. Волки не церемонятся, режьте их, душите их, коверкайте их, подлецов, воров, разбойников и душегубов!
— Ничего я не отзвонила, потому
что он нынче держит немца лакея, ужасного болвана, которому он только кивнет, и
тот сейчас выпроводит: уже такие примеры были и
с Паливодовой, и
с Ципри-Кипри, а денег он мне не отдал, потому
что, говорит, «вам больше не следует».
Висленев в это время жил в одном из
тех громадных домов Невского проспекта, где, как говорится,
чего хочешь,
того просишь: здесь и роскошные магазины, и депо, и мелочная лавка, и французский ресторан, и греческая кухмистерская восточного человека Трифандоса, и другие ложементы
с парадных входов на улицу, и сходных цен нищенские стойла в глубине черных дворов.