Неточные совпадения
Я просто скромный обыватель, пользующийся своим свободным временем, чтобы посещать знакомых и беседовать
с ними, и совершенно довольный
тем,
что начальство не видит в этом занятии ничего предосудительного.
Следовательно, если я и могу быть в чем-нибудь обвинен,
то единственно только в
том,
что вступаю в сношение
с людьми, разговаривающими об обуздании вообще, и выслушиваю их.
Ведь и
те и другие одинаково говорят мне об «обуздании» — зачем же я буду целоваться
с одним и отворачиваться от другого из-за
того только,
что первый дает мне на копейку менее обуздания, нежели второй?
Стоит только припомнить сказки о «почве» со всею свитою условных форм общежития, союзов и проч., чтобы понять,
что вся наша бедная жизнь замкнута тут, в бесчисленных и перепутанных разветвлениях принципа обуздания, из которых мы тщетно усиливаемся выбраться
то с помощью устного и гласного судопроизводства,
то с помощью переложения земских повинностей из натуральных в денежные…
Уж не начать ли
с того, на
что большинство современных «дельцов» смотрят именно как на ненужное и непрактичное?
Я не отвергаю
той пользы, которая может произойти для человечества от улучшения быта становых приставов или от
того,
что все земские управы будут относиться к своему делу
с рачительностью.
С другой стороны, он никогда не рассуждал и о
том, почему жизнь так настойчиво подстрекает его на бунт против обуздания; ему сказали,
что это происходит оттого,
что «плоть немощна» и
что «враг силен», — и он на слово поверил этому объяснению.
Ясно,
что при такой обстановке совсем невозможно было бы существовать, если б не имелось в виду облегчительного элемента, позволяющего взглянуть на все эти ужасы глазами пьяного человека, который готов и море переплыть, и
с колокольни соскочить без всякой мысли о
том,
что из этого может произойти.
Но, скажут, быть может, многие,
что же нам до
того, сознательно или бессознательно примиряется человек
с жизнью?
И
чем ближе вы подъезжаете к Троицкому посаду и к Москве, этому средоточию русской святыни,
тем более убеждаетесь,
что немец совсем не перелетная птица в этих местах,
что он не на шутку задумал здесь утвердиться,
что он устроивается прочно и надолго и верною рукой раскидывает мрежи, в которых суждено барахтаться всевозможным Трифонычам, Сидорычам и прочей неуклюжей белужине и сомовине, заспавшейся, опухшей, спившейся
с круга.
— Это ты насчет
того,
что ли,
что лесов-то не будет? Нет, за им без опаски насчет этого жить можно. Потому, он умный. Наш русский — купец или помещик — это так. Этому дай в руки топор, он все безо времени сделает. Или
с весны рощу валить станет, или скотину по вырубке пустит, или под покос отдавать зачнет, — ну, и останутся на
том месте одни пеньки. А Крестьян Иваныч —
тот с умом. У него, смотри, какой лес на этом самом месте лет через сорок вырастет!
— Сибирян-то? Задаром взял. Десятин
с тысячу места здесь будет, только все лоскутками: в одном месте клочок, в другом клочок. Ну, Павел Павлыч и видит,
что возжаться тут не из
чего. Взял да на круг по двадцать рублей десятину и продал. Ан одна усадьба кирпичом
того стоит. Леску тоже немало, покосы!
— А
та и крайность,
что ничего не поделаешь. Павел-то Павлыч, покудова у него крепостные были, тоже
с умом был, а как отошли, значит, крестьяне в казну — он и узнал себя. Остались у него от надела клочочки — сам оставил: всё получше,
с леском, местечки себе выбирал — ну, и не соберет их. Помаялся, помаялся — и бросил. А Сибирян эти клочочки все к месту пристроит.
И не одно это припомнил, но и
то, как я краснел, выслушивая эти восклицания. Не потому краснел, чтоб я сознавал себя дураком, или чтоб считал себя вправе поступать иначе, нежели поступал, а потому,
что эти восклицания напоминали мне,
что я мог поступать иначе,
то есть
с выгодою для себя и в ущерб другим, и
что самый факт непользования этою возможностью у нас считается уже глупостью.
— Помилуйте! за
что же-с! Вот если б Иван Гаврилыч просил или господин Скачков — ну, тогда дело другое! А
то просит человек основательный, можно сказать, солидный… да я за честь…
Мы высыпаем на платформы и спешим проглотить по стакану скверного чая. При последнем глотке я вспоминаю,
что пью из
того самого стакана, в который, за пять минут до прихода поезда, дышал заспанный мужчина, стоящий теперь за прилавком, дышал и думал: «Пьете и так… дураки!» Возвратившись в вагон, я пересаживаюсь на другое место, против двух купцов,
с бородами и в сибирках.
— Наш хозяин гениальный! — говорит один из них, — не
то что просто умный, а поднимай выше! Знаешь ли ты, какую он на днях штуку
с братом
с родным сыграл?
— Или, говоря другими словами, вы находите меня, для первой и случайной встречи, слишком нескромным… Умолкаю-с. Но так как, во всяком случае, для вас должно быть совершенно индифферентно, одному ли коротать время в трактирном заведении, в ожидании лошадей, или в компании,
то надеюсь,
что вы не откажетесь напиться со мною чаю. У меня есть здесь дельце одно, и ручаюсь,
что вы проведете время не без пользы.
Я догадался,
что имею дело
с бюрократом самого новейшего закала. Но — странное дело! —
чем больше я вслушивался в его рекомендацию самого себя,
тем больше мне казалось,
что, несмотря на внешний закал, передо мною стоит все
тот же достолюбезный Держиморда,
с которым я когда-то был так приятельски знаком. Да, именно Держиморда! Почищенный, приглаженный, выправленный, но все такой же балагур, готовый во всякое время и отца родного
с кашей съесть, и самому себе в глаза наплевать…
Это до такой степени справедливо,
что когда Держиморда умер и преемники его начали относиться к двугривенным
с презрением,
то жить сделалось многим тяжельше. Точно вот в знойное, бездождное лето, когда и без
того некуда деваться от духоты и зноя, а тут еще чуются в воздухе признаки какой-то неслыханной повальной болезни.
— Да-с, но вы забываете,
что у нас нынче смутное время стоит. Суды оправдывают лиц, нагрубивших квартальным надзирателям, земства разговаривают об учительских семинариях, об артелях, о сыроварении. Да и представителей нравственного порядка до пропасти развелось:
что ни шаг,
то доброхотный ревнитель. И всякий считает долгом предупредить, предостеречь, предуведомить, указать на предстоящую опасность… Как тут не встревожиться?
Он довольно часто наезжал к нам и по службе, и в качестве соседа по имению и всегда обращал на себя мое внимание в особенности
тем,
что домашние наши как-то уж чересчур бесцеремонно обращались
с ним.
— В Москве, сударь! в яме за долги года
с два высидел, а теперь у нотариуса в писцах, в самых, знаете, маленьких… десять рублей в месяц жалованья получает. Да и какое уж его писанье! и перо-то он не в чернильницу, а больше в рот себе сует. Из-за
того только и держат,
что предводителем был, так купцы на него смотреть ходят. Ну, иной смотрит-смотрит, а между прочим — и актец совершит.
— Нехорошо-с.
То есть так плохо, так плохо,
что если начать рассказывать, так в своем роде «Тысяча и одна ночь» выйдет. Ну, а все-таки еще ратуем.
— Нет-с, до краев еще далеко будет. Везде нынче этот разврат пошел, даже духовные — и
те неверующие какие-то сделались. Этта, доложу вам, затесался у нас в земские гласные поп один, так и
тот намеднись при всей публике так и ляпнул: цифру мне подайте! цифру! ни во
что, кроме цифры, не поверю! Это духовное-то лицо!
И вижу я, значит,
что в прихожей у них никого нет, а между
тем из кабинета, рядом
с прихожей, слышится говор.
— А за
то, собственно, и сменили,
что, по словам господина Парначева, я крестьянских мальчиков естеству вещей не обучал, а обучал якобы пустякам. У меня и засвидетельствованная копия
с их доношения земскому собранию, на всякий случай, взята. Коли угодно…
— Они самые-с. Позвольте вам доложить! скажем теперича хошь про себя-с. Довольно я низкого звания человек, однако при всем
том так себя понимаю,
что, кажется, тыщ бы не взял, чтобы, значит, на одной линии
с мужиком идти! Помилуйте! одной,
с позволения сказать, вони… И боже ты мой! Ну, а они — они ничего-с! для них это, значит, заместо как у благородных господ амбре.
— Помилуйте! зачем же-с? И как же возможно это доказать? Это дело душевное-с! Я, значит,
что видел,
то и докладываю! Видел, к примеру,
что тут публика… в умилении-с… а они в фуражке!
— Сделайте ваше одолжение! зачем же им сообщать! И без
того они ко мне ненависть питают! Такую, можно сказать, мораль на меня пущают: и закладчик-то я, и монетчик-то я! Даже на каторге словно мне места нет! Два раза дело мое
с господином Мосягиным поднимали! Прошлой зимой, в самое,
то есть, бойкое время, рекрутский набор был, а у меня, по их проискам, два питейных заведения прикрыли! Бунтуют против меня — и кончено дело! Стало быть, ежели теперича им еще сказать —
что же такое будет!
— Зачем же-с! я, ваше высокородие, по простоте-с! Думал это, значит,
что их только на замечание возьмут —
тем, мол, дело и кончится!
Месяц
тому назад я уведомлял вас,
что получил место товарища прокурора при здешнем окружном суде.
С тех пор я произнес уже восемь обвинительных речей, и вот результат моей деятельности: два приговора без смягчающих вину обстоятельств;шесть приговоров, по которым содеянное преступление признано подлежащим наказанию, но
с допущением смягчающих обстоятельств; оправданий — ни одного. Можете себе представить, в каком я восторге!!
Приняв во внимание все вышеизложенное, а равным образом имея в виду,
что казенное содержание, сопряженное
с званием сенатора кассационных департаментов, есть один из прекраснейших уделов, на которые может претендовать смертный в сей земной юдоли, — я бодро гляжу в глаза будущему! Я не ропщу даже на
то,
что некоторые из моих товарищей по школе, сделавшись адвокатами, держат своих собственных лошадей, а некоторые, сверх
того, имеют и клеперов!
Зная твое доброе сердце, я очень понимаю, как тягостно для тебя должно быть всех обвинять; но если начальство твое желает этого,
то что же делать, мой друг! — обвиняй! Неси сей крест
с смирением и утешай себя
тем,
что в мире не одни радости, но и горести! И кто же из нас может сказать наверное,
что для души нашей полезнее: первые или последние! Я, по крайней мере, еще в институте была на сей счет в недоумении, да и теперь в оном же нахожусь.
"Да поймите же вы меня, говорит: ведь я доподлинно знаю,
что ничего этого нет, а между
тем вот сижу
с вами и четки перебираю!"Так это нас
с сестрицей офраппировало,
что мы сейчас же за отцом Федором гонца послали.
— И, сверх
того, я убежден,
что с помощью этого ничтожного клочка бумаги, которому, по-видимому, придается такое узкое значение, можно, при некоторой ловкости, дойти до поразительнейших разветвлений и заключений! — продолжал я, увлекаясь больше и больше и даже незаметно для самого себя переходя в запальчивость.
Но запальчивость эта не только не оскорбила генерала, но, напротив
того, понравилась ему. На губах его скользнула ангельская улыбка. Это до такой степени тронуло меня,
что и на моих глазах показались слезы. Клянусь, однако ж,
что тут не было лицемерия
с моей стороны, а лишь только счастливое стечение обстоятельств!
Много помог мне и уланский офицер, особливо когда я открыл ему раскаяние Филаретова. Вот истинно добрейший малый, который даже сам едва ли знает, за
что под арестом сидит! И сколько у него смешных анекдотов! Многие из них я генералу передал, и так они ему пришли по сердцу,
что он всякий день, как я вхожу
с докладом, встречает меня словами:"Ну,
что, как наш улан! поберегите его, мой друг!
тем больше,
что нам
с военным ведомством ссориться не приходится!"
И все эти люди, которые завтра же
с полною готовностью проделают всё
то,
что я проделал вчера, без всякого стыда говорят вам о каких-то основах и краеугольных камнях, посягательство на которые равносильно посягательству на безопасность целого общества!
Выйдя из сеней, вы встречали нечто вроде холодного коридора
с чуланчиками и кладовушками на каждом шагу, в котором царствовала такая кромешная
тьма,
что надо было идти ощупью, чтоб не стукнуться лбом об какую-нибудь перекладину или не споткнуться.
— То-то. В деревне ведь тоже пить-есть надо. Земля есть, да ее не укусишь. А в Петербурге все-таки что-нибудь добудешь. А ты не обидься,
что я тебя спрошу: кончать,
что ли,
с вотчиной-то хочешь?
Ему приятно, потому
что он гроша из кармана не вынул, а ровно бы на гулянках отработался, а мне и
того приятнее, потому
что я работой-то
с него, вместо рубля, два получу!
Через минуту в комнату вошел средних лет мужчина, точь-в-точь Осип Иваныч, каким я знал его в
ту пору, когда он был еще мелким прасолом.
Те же ласковые голубые глаза,
та же приятнейшая улыбка,
те же вьющиеся каштановые
с легкою проседию волоса. Вся разница в
том,
что Осип Иваныч ходил в сибирке, а Николай Осипыч носит пиджак. Войдя в комнату, Николай Осипыч помолился и подошел к отцу, к руке. Осип Иваныч отрекомендовал нас друг другу.
Напрасно буду я заверять,
что тут даже вопроса не может быть, — моего ответа не захотят понять и даже не выслушают, а будут
с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов,
то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты парень!"или:"знает кошка, чье мясо съела!"и т. д.
— Забеги, как из Чемезова в обратный поедешь! И
с крестьянами коли насчёт земли не поладишь — только слово шепни — Дерунов купит! Только
что уж в
ту пору я пяти тысяч не дам! Ау, брат! Ты
с первого слова не взял, а я со второго слова — не дам!
Вот зрелище, которое ожидало меня впереди и от присутствования при котором я охотно бы отказался, если б в последнее время меня
с особенною назойливостью не начала преследовать мысль,
что надо, во
что бы
то ни стало, покончить…
С чем кончать, как кончать — я сам хорошенько не знал, но знал наверное,
что тем или другим способом я «кончу»,
то есть уеду отсюда свободный от Чемезова.
Когда давеча Николай Осипыч рассказывал, как он ловко мужичков окружил, как он и в
С., и в Р. сеть закинул и довел людей до
того,
что хоть задаром хлеб отдавай, — разве Осип Иваныч вознегодовал на него? разве он сказал ему:"Бездельник! помни,
что мужику точно так же дорога его собственность, как и тебе твоя!"? Нет, он даже похвалил сына, он назвал мужиков бунтовщиками и накричал
с три короба о вреде стачек, отнюдь, по-видимому, не подозревая,
что «стачку», собственно говоря, производил он один.
Какая, однако ж, загадочная, запутанная среда! Какие жестокие, неумолимые нравы! До какой поразительной простоты форм доведен здесь закон борьбы за существование! Горе «дуракам»! Горе простецам, кои «
с суконным рылом» суются в калашный ряд чай пить! Горе «карасям», дремлющим в неведении,
что провиденциальное их назначение заключается в
том, чтоб служить кормом для щук, наполняющих омут жизненных основ!
Все это я и прежде очень хорошо знал. Я знал и
то,
что"дураков учить надо", и
то,
что"
с суконным рылом"в калашный ряд соваться не следует, и
то,
что"на
то в море щука, чтобы карась не дремал". Словом сказать, все изречения, в которых, как в неприступной крепости, заключалась наша столповая, безапелляционная мудрость. Мало
того,
что я знал:при одном виде избранников этой мудрости я всегда чувствовал инстинктивную оторопь.