Неточные совпадения
Потом он шагал в комнату, и за его широкой, сутулой спиной всегда оказывалась докторша, худенькая, желтолицая,
с огромными глазами. Молча поцеловав Веру Петровну, она кланялась всем людям в комнате, точно иконам в церкви, садилась подальше от них и сидела, как на приеме у дантиста, прикрывая рот платком. Смотрела она в
тот угол, где потемнее, и как будто ждала,
что вот сейчас из темноты кто-то позовет ее...
Клим тотчас догадался,
что нуль — это кругленький, скучный братишка, смешно похожий на отца.
С того дня он стал называть брата Желтый Ноль, хотя Дмитрий был розовощекий, голубоглазый.
Вместе
с тем он замечал,
что дети все откровеннее не любят его.
Иногда Клим испытывал желание возразить девочке, поспорить
с нею, но не решался на это, боясь,
что Лида рассердится. Находя ее самой интересной из всех знакомых девочек, он гордился
тем,
что Лидия относится к нему лучше,
чем другие дети. И когда Лида вдруг капризно изменяла ему, приглашая в тарантас Любовь Сомову, Клим чувствовал себя обиженным, покинутым и ревновал до злых слез.
Это нельзя было понять,
тем более нельзя,
что в первый же день знакомства Борис поссорился
с Туробоевым, а через несколько дней они жестоко, до слез и крови, подрались.
Туробоев, холодненький, чистенький и вежливый, тоже смотрел на Клима, прищуривая темные, неласковые глаза, — смотрел вызывающе. Его слишком красивое лицо особенно сердито морщилось, когда Клим подходил к Лидии, но девочка разговаривала
с Климом небрежно, торопливо, притопывая ногами и глядя в
ту сторону, где Игорь. Она все более плотно срасталась
с Туробоевым, ходили они взявшись за руки; Климу казалось,
что, даже увлекаясь игрою, они играют друг для друга, не видя, не чувствуя никого больше.
И быстреньким шепотом он поведал,
что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для
того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также,
что родился в год, когда отец его воевал
с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь живет богато;
что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома мать и бабушку и
что мать очень хотела уйти в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Клим нередко ощущал,
что он тупеет от странных выходок Дронова, от его явной грубой лжи. Иногда ему казалось,
что Дронов лжет только для
того, чтоб издеваться над ним. Сверстников своих Дронов не любил едва ли не больше,
чем взрослых, особенно после
того, как дети отказались играть
с ним. В играх он обнаруживал много хитроумных выдумок, но был труслив и груб
с девочками,
с Лидией — больше других. Презрительно называл ее цыганкой, щипал, старался свалить
с ног так, чтоб ей было стыдно.
Споры
с Марьей Романовной кончились
тем,
что однажды утром она ушла со двора вслед за возом своих вещей, ушла, не простясь ни
с кем, шагая величественно, как всегда, держа в одной руке саквояж
с инструментами, а другой прижимая к плоской груди черного, зеленоглазого кота.
Вытирая шарфом лицо свое, мать заговорила уже не сердито, а
тем уверенным голосом, каким она объясняла непонятную путаницу в нотах, давая Климу уроки музыки. Она сказала,
что учитель снял
с юбки ее гусеницу и только, а ног не обнимал, это было бы неприлично.
Не желая, чтоб она увидала по глазам его,
что он ей не верит, Клим закрыл глаза. Из книг, из разговоров взрослых он уже знал,
что мужчина становится на колени перед женщиной только тогда, когда влюблен в нее. Вовсе не нужно вставать на колени для
того, чтоб снять
с юбки гусеницу.
Он снова молчал, как будто заснув
с открытыми глазами. Клим видел сбоку фарфоровый, блестящий белок, это напомнило ему мертвый глаз доктора Сомова. Он понимал,
что, рассуждая о выдумке, учитель беседует сам
с собой, забыв о нем, ученике. И нередко Клим ждал,
что вот сейчас учитель скажет что-то о матери, о
том, как он в саду обнимал ноги ее. Но учитель говорил...
В один из
тех теплых, но грустных дней, когда осеннее солнце, прощаясь
с обедневшей землей, как бы хочет напомнить о летней, животворящей силе своей, дети играли в саду. Клим был более оживлен,
чем всегда, а Борис настроен добродушней. Весело бесились Лидия и Люба, старшая Сомова собирала букет из ярких листьев клена и рябины. Поймав какого-то запоздалого жука и подавая его двумя пальцами Борису, Клим сказал...
— Вот уж почти два года ни о
чем не могу думать, только о девицах. К проституткам идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе.
С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о
том, какие у нее груди и
что вот поцеловать бы ее да и умереть.
Клим слушал
с напряженным интересом, ему было приятно видеть,
что Макаров рисует себя бессильным и бесстыдным. Тревога Макарова была еще не знакома Климу, хотя он, изредка, ночами, чувствуя смущающие запросы тела, задумывался о
том, как разыграется его первый роман, и уже знал,
что героиня романа — Лидия.
Досадно было слышать, как Дронов лжет, но, видя,
что эта ложь делает Лидию героиней гимназистов, Самгин не мешал Ивану. Мальчики слушали серьезно, и глаза некоторых смотрели
с той странной печалью, которая была уже знакома Климу по фарфоровым глазам Томилина.
Клим подумал,
что это сказано метко, и
с той поры ему показалось,
что во флигель выметено из дома все
то, о
чем шумели в доме лет десять
тому назад.
Было несколько похоже на гимназию,
с той однако разницей,
что учителя не раздражались, не кричали на учеников, но преподавали истину
с несомненной и горячей верой в ее силу.
Повторялось
то же,
что было
с книгами: рассказы Клима о прочитанном были подробны, точны, но яркое исчезало.
Началось это
с того,
что однажды, опоздав на урок, Клим Самгин быстро шагал сквозь густую муть февральской метели и вдруг, недалеко от желтого здания гимназии, наскочил на Дронова, — Иван стоял на панели, держа в одной руке ремень ранца, закинутого за спину, другую руку,
с фуражкой в ней, он опустил вдоль тела.
— Девицы любят кисло-сладкое, — сказал Макаров и сам, должно быть, сконфузясь неудачной выходки, стал усиленно сдувать пепел
с папиросы. Лидия не ответила ему. В
том,
что она говорила, Клим слышал ее желание задеть кого-то и неожиданно почувствовал задетым себя, когда она задорно сказала...
Клим выслушивал эти ужасы довольно спокойно, лишь изредка неприятный холодок пробегал по коже его спины.
То, как говорили, интересовало его больше,
чем то, о
чем говорили. Он видел,
что большеголовый, недоконченный писатель говорит о механизме Вселенной
с восторгом, но и человек, нарядившийся мужиком, изображает ужас одиночества земли во Вселенной тоже
с наслаждением.
Немая и мягонькая, точно кошка, жена писателя вечерами непрерывно разливала чай. Каждый год она была беременна, и раньше это отталкивало Клима от нее, возбуждая в нем чувство брезгливости; он был согласен
с Лидией, которая резко сказала,
что в беременных женщинах есть что-то грязное. Но теперь, после
того как он увидел ее голые колени и лицо, пьяное от радости, эта женщина, однообразно ласково улыбавшаяся всем, будила любопытство, в котором уже не было места брезгливости.
Клим понял,
что Варавка не хочет говорить при нем, нашел это неделикатным, вопросительно взглянул на мать, но не встретил ее глаз, она смотрела, как Варавка, усталый, встрепанный, сердито поглощает ветчину. Пришел Ржига, за ним — адвокат, почти до полуночи они и мать прекрасно играли, музыка опьянила Клима умилением, еще не испытанным, настроила его так лирически,
что когда, прощаясь
с матерью, он поцеловал руку ее,
то, повинуясь силе какого-то нового чувства к ней, прошептал...
Когда он лег в постель, им тотчас овладело
то непобедимое,
чем он жил. Вспомнилась его недавняя беседа
с Макаровым; когда Клим сообщил ему о романе Дронова
с белошвейкой, Макаров пробормотал...
Вспомнив эту сцену, Клим
с раздражением задумался о Томилине. Этот человек должен знать и должен был сказать что-то успокоительное, разрешающее,
что устранило бы стыд и страх. Несколько раз Клим — осторожно, а Макаров — напористо и резко пытались затеять
с учителем беседу о женщине, но Томилин был так странно глух к этой
теме,
что вызвал у Макарова сердитое замечание...
Не зная,
что делать
с собою, Клим иногда шел во флигель, к писателю. Там явились какие-то новые люди: носатая фельдшерица Изаксон; маленький старичок,
с глазами, спрятанными за темные очки,
то и дело потирал пухлые руки, восклицая...
Клим взглянул на нее почти
с досадой; она сказала как раз
то,
что он чувствовал, но для
чего не нашел еще слов.
— Не
тому вас учат,
что вы должны знать. Отечествоведение — вот наука, которую следует преподавать
с первых же классов, если мы хотим быть нацией. Русь все еще не нация, и боюсь,
что ей придется взболтать себя еще раз так, как она была взболтана в начале семнадцатого столетия. Тогда мы будем нацией — вероятно.
Оживляясь, он говорил о
том,
что сословия относятся друг к другу иронически и враждебно, как племена различных культур, каждое из них убеждено,
что все другие не могут понять его, и спокойно мирятся
с этим, а все вместе полагают,
что население трех смежных губерний по всем навыкам, обычаям, даже по говору — другие люди и хуже,
чем они, жители вот этого города.
Его очень заинтересовали откровенно злые взгляды Дронова, направленные на учителя. Дронов тоже изменился, как-то вдруг. Несмотря на свое уменье следить за людями, Климу всегда казалось,
что люди изменяются внезапно, прыжками, как минутная стрелка затейливых часов, которые недавно купил Варавка: постепенности в движении их минутной стрелки не было, она перепрыгивала
с черты на черту. Так же и человек: еще вчера он был таким же, как полгода
тому назад, но сегодня вдруг в нем являлась некая новая черта.
Каждый раз после свидания
с Ритой Климу хотелось уличить Дронова во лжи, но сделать это значило бы открыть связь со швейкой, а Клим понимал,
что он не может гордиться своим первым романом. К
тому же случилось нечто, глубоко поразившее его: однажды вечером Дронов бесцеремонно вошел в его комнату, устало сел и заговорил угрюмо...
Теперь, когда ее поучения всплывали пред ним, он удивлялся их обилию, однообразию и готов был думать,
что Рита говорила
с ним, может быть, по требованию ее совести, для
того, чтоб намеками предупредить его о своем обмане.
Когда она скрылась, Клима потянуло за нею, уже не
с тем, чтоб говорить умное, а просто, чтоб идти
с нею рядом. Это был настолько сильный порыв,
что Клим вскочил, пошел, но на дворе раздался негромкий, но сочный возглас Алины...
Культурность небольшой кучки людей, именующих себя «солью земли», «рыцарями духа» и так далее, выражается лишь в
том,
что они не ругаются вслух матерно и
с иронией говорят о ватерклозете.
Климу давно и хорошо знакомы были припадки красноречия Варавки, они особенно сильно поражали его во дни усталости от деловой жизни. Клим видел,
что с Варавкой на улицах люди раскланиваются все более почтительно, и знал,
что в домах говорят о нем все хуже, злее. Он приметил также странное совпадение:
чем больше и хуже говорили о Варавке в городе,
тем более неукротимо и обильно он философствовал дома.
— Позволь, позволь, — кричал ей Варавка, — но ведь эта любовь к людям, — кстати, выдуманная нами, противная природе нашей, которая жаждет не любви к ближнему, а борьбы
с ним, — эта несчастная любовь ничего не значит и не стоит без ненависти, без отвращения к
той грязи, в которой живет ближний! И, наконец, не надо забывать,
что духовная жизнь успешно развивается только на почве материального благополучия.
Лидия уезжала в Москву, но собиралась не спеша, неохотно. Слушая беседы Варавки
с матерью Клима, она рассматривала их, точно людей незнакомых, испытующим взглядом и, очевидно, не соглашаясь
с тем,
что слышит, резко встряхивала головою в шапке курчавых волос.
— Ну, идемте смотреть город, — скорее приказала,
чем предложила она. Клим счел невежливым отказаться и часа три ходил
с нею в тумане, по скользким панелям, смазанным какой-то особенно противной грязью, не похожей на жирную грязь провинции. Марина быстро и твердо, как солдат, отбивала шаг, в походке ее была
та же неудержимость, как в словах, но простодушие ее несколько подкупало Клима.
— Когда я пою — я могу не фальшивить, а когда говорю
с барышнями,
то боюсь,
что это у меня выходит слишком просто, и со страха беру неверные ноты. Вы так хотели сказать?
Все чаще Клим думал,
что Нехаева образованнее и умнее всех в этой компании, но это, не сближая его
с девушкой, возбуждало в нем опасение,
что Нехаева поймет в нем
то,
чего ей не нужно понимать, и станет говорить
с ним так же снисходительно, небрежно или досадливо, как она говорит
с Дмитрием.
Глаза ее щурились и мигали от колючего блеска снежных искр. Тихо, суховато покашливая, она говорила
с жадностью долго молчавшей, как будто ее только
что выпустили из одиночного заключения в тюрьме. Клим отвечал ей тоном человека, который уверен,
что не услышит ничего оригинального, но слушал очень внимательно. Переходя
с одной
темы на другую, она спросила...
Встреча
с Нехаевой не сделала ее приятнее, однако Клим почувствовал,
что девушка особенно заинтриговала его
тем,
что она держалась в ресторане развязно, как привычная посетительница.
Угловатые движенья девушки заставляли рукава халата развеваться, точно крылья, в ее блуждающих руках Клим нашел что-то напомнившее слепые руки Томилина, а говорила Нехаева капризным тоном Лидии, когда
та была подростком тринадцати — четырнадцати лет. Климу казалось,
что девушка чем-то смущена и держится, как человек, захваченный врасплох. Она забыла переодеться, халат сползал
с плеч ее, обнажая кости ключиц и кожу груди, окрашенную огнем лампы в неестественный цвет.
Ее слезы казались неуместными: о
чем же плакать? Ведь он ее не обидел, не отказался любить. Непонятное Климу чувство, вызывавшее эти слезы, пугало его. Он целовал Нехаеву в губы, чтоб она молчала, и невольно сравнивал
с Маргаритой, —
та была красивей и утомляла только физически. А эта шепчет...
Особенно ценным в Нехаевой было
то,
что она умела смотреть на людей издали и сверху. В ее изображении даже
те из них, о которых почтительно говорят, хвалебно пишут, становились маленькими и незначительными пред чем-то таинственным,
что она чувствовала. Это таинственное не очень волновало Самгина, но ему было приятно,
что девушка, упрощая больших людей, внушает ему сознание его равенства
с ними.
Дома было скучновато, пели все
те же романсы, дуэты и трио, все так же Кутузов сердился на Марину за
то,
что она детонирует, и так же он и Дмитрий спорили
с Туробоевым, возбуждая и у Клима желание задорно крикнуть им что-то насмешливое.
Она легко поднялась
с дивана и, покачиваясь, пошла в комнату Марины, откуда доносились крики Нехаевой; Клим смотрел вслед ей, улыбаясь, и ему казалось,
что плечи, бедра ее хотят сбросить ткань, прикрывающую их. Она душилась очень крепкими духами, и Клим вдруг вспомнил,
что ощутил их впервые недели две
тому назад, когда Спивак, проходя мимо него и напевая романс «На холмах Грузии», произнесла волнующий стих...
— Я
с детства слышу речи о народе, о необходимости революции, обо всем,
что говорится людями для
того, чтоб показать себя друг перед другом умнее,
чем они есть на самом деле. Кто… кто это говорит? Интеллигенция.
Клим слушал напряженно, а — не понимал, да и не верил Макарову: Нехаева тоже философствовала, прежде
чем взять необходимое ей. Так же должно быть и
с Лидией. Не верил он и
тому,
что говорил Макаров о своем отношении к женщинам, о дружбе
с Лидией.