Неточные совпадения
Иосаф Платонович Висленев еще чуть не
с пятнадцати
лет был влюблен в дочь нанимавшего их дом инспектора врачебной управы Гриневича.
По общим замечаниям, Сашенька понимала свою пользу и держалась, за что ей следовало держаться, превосходно. Говорили, что надо было дивиться ее такту и уму, твердым и расчетливым даже не по
летам.
С Иосафом Платоновичем она не всегда была ровна, и даже подчас для самого ненаблюдательного взгляда было заметно, что между ними пробегали легкие тени.
Сначала ее руки искал генерал Синтянин, если не очень важное, то очень влиятельное лицо в районе губернии, вдовец,
с небольшим пятидесяти
лет, имеющий хорошее содержание и двухлетнюю глухонемую дочь.
Помнили, что когда он, десять
лет тому назад, приехал сюда из Петербурга в первом штаб-офицерском чине, он привез
с собою экономку Эльвиру Карловну, чрезвычайно кроткую петербургскую немку.
Теперь уже прошло восемь
лет со дня свадьбы, а Александра Ивановна Синтянина жива и здорова, и даже отнюдь не смотрит надгробною статуей,
с которой сравнивали Флору. Александра Ивановна, напротив, и полна, и очень авантажна, и всегда находит в себе силу быть в меру веселою и разговорчивою.
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары. Нет; да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув рукой, старый Гриневич и отказался от места, сказав, что места нужны молодым, которые могут быть на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора на покой; и через
год с небольшим действительно получил покой в безвестных краях и три аршина земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
Чтобы покончить описание кабинета отсутствующего хозяина, должно еще упомянуть о двух вещах, помещающихся в белой кафельной нише, на камине: здесь стоит высокая чайная чашка,
с массивною позолотою и
с портретом гвардейского полковника, в мундире тридцатых
годов, и почерневшие бронзовые часы со стрелкою, остановившеюся на пятидесяти шести минутах двенадцатого часа.
На этой чашке портрет отца нынешних владельцев дома, Платона Висленева, а часовая стрелка стоит на моменте его смерти.
С тех пор часы эти не идут в течение целых восемнадцати
лет.
Она окончила институтский курс семнадцати
лет и по выходе из заведения жила
с матерью и братом в Петербурге. Перечитала гибель книг, перевидала массы самых разнообразных лиц и не вошла ни в какие исключительные отношения ни
с кем.
По смерти матери, она опять было уехала в Петербург к брату, но через месяц стала собираться назад, и
с тех пор в течение трех
с половиною
лет брата не видала.
Они виделись друг
с другом ежедневно, когда Синтянина была в городе, а не на хуторе, и несмотря на неравенство их
лет (где играла роль цифра 10), были друг
с другом на ты.
По дорожке, часто семеня маленькими ногами, шла девочка
лет двенадцати, остриженная в кружок и одетая в опрятное ситцевое платье
с фартучком. В руках она держала круглый поднос, и на нем запечатанное письмо.
— Так вот, Андрей Иваныч, — отнесся Висленев к Подозерову, — теперь часочек я приберусь, сделаю кое-как мой туалет, оправлюсь и привезу
с собой моего приятеля, — он тут сирота, а к десяти часам позвольте вас просить придти побеседовать, вспомнить старину и выпить рюмку вина за упокой прошлого и за многие
лета грядущего.
— Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а мы
с тобой себе-то хотя, давай, не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
— Ну и слава богу, что у тебя все хорошо, — сказал он. — Ты сколько же берешь нынче в
год за дом
с Синтяниных?
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей в
год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие
с выгодами, то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых же порах, через
год или два, быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу… и я во всем этом непременно бы успела, но я еще была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь… хотела жить не для себя… я тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой муж
с первого же дня нашей свадьбы был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
— Э, полно, пожалуйста, — отвечала Форова, энергически поправляя рукой свои седые волосы, выбившиеся у нее из-под шляпки. — Я теперь на много
лет совсем спокойна за всех хороших женщин в мире: теперь, кроме дуры, ни
с кем ничего не случится. Увлекаться уж некем и нечем.
Висленев очутился лицом к лицу
с белокурым, средних
лет мужчиной, одетым в вышесказанную полосатую материю,
с изрядною окладистою бородой и светло-голубыми глазами.
— Разумеется, знаю: у нее серое летнее, коричневое и черное, что из голубого перекрашено, а белое, которое в прошлом
году вместе
с моею женой к причастью шила, так она его не носит. Да вы ничего: не смущайтесь, что пошутили, — вот если бы вы меня прибили, надо бы смущаться, а то… да что же это у вас у самих-то чепец помят?
Теперь мы должны покинуть здесь под бурей всех наших провинциальных знакомых и их заезжих гостей я перенестись
с тучного и теплого чернозема к холодным финским берегам, где заложен и выстроен на костях и сваях город, из которого в последние
годы, доколе не совершился круг, шли и думали вечно идти самые разнообразные новаторы.
Отец его некогда истратил чудовищные деньги на ухаживание за его матерью и еще большие — на выкуп ее из табора; но, прожив
с нею один
год с глазу на глаз в деревне, наскучил ее однообразными ласками и вывел ее в особый хуторок, а сам женился на девушке соответственного положения.
К семнадцатому
году своего возраста Павел Николаевич освободился от всех своих родных, как истинных, так и нареченных: старший Бодростин умер; супруги Гордановы, фамилию которых носил Павел Николаевич, также переселились в вечность, и герой наш пред отправлением своим в университет получил из рук Михаила Андреевича Бодростина копию
с протокола дворянского собрания об утверждении его, Павла Николаевича Горданова, в дворянстве и документ на принадлежность ему деревни в восемьдесят душ, завещанной ему усопшим Петром Бодростиным.
Кишенский пошел строчить в трех разных газетах, трех противоположных направлений, из коих два, по мнению Ванскок, были безусловно «подлы». Он стал богат; в
год его уже нельзя было узнать, и он не помог никому ни своею полицейскою службой, ни из своей кассы ссуд, а в печати, если кому и помогал одною рукой, то другой зато еще злее вредил, но
с ним никто не прерывал никаких связей.
С Бодростиной строго взыскано, и это прекрасно, но зато, что же за ужасный случай был через
год!
— Оттого, что я оставил его два
года тому назад
с кассой ссуд в полтораста рублей, из которых он давал по три целковых Висленеву под пальто, да давал под ваши схимонашеские ряски.
Висленев, в свою очередь, не менее язвительно, попросил уволить его от всяких объяснений, и, не проверяя представленного счета, взял и подписал его, взглянув только на последний итог в три тысячи рублей, итог, как объяснила ему жена, отнюдь небольшой, потому что в Петербурге, живучи прилично,
с семейством в пять душ,
с тремя прислугами и кормилицей, менее шести тысяч рублей в
год издержать невозможно.
Выплеснутая на него вода сбегала теперь мелкими серебристыми каплями
с его волос,
с пальцев его дрожащих рук,
с его платья,
с его сомлевших колен: словно все существо его плакало, и слезы его лились на пол той самой комнаты, где за два
года пред этим он был продан как пария, как последний крепостной раскрепощенной России.
Такого компаньона, который бы мне верил на слово, я не нашел в этой толпе биржевых кулаков, среди которых я бился и колотился эти два
года, терпя от них всяческие унижения
с моими ничтожными алтынами.
— Ну, успокой их: застрахуй свою жизнь. Что же, если она
с тебя положит в
год рублей тысячу оброку, можешь же ты еще платить рублей триста в страховое общество, застраховавши себя в двенадцать тысяч?
Висленев остался на минуту один, но вдруг бросился вслед за Гордановым, догнал его на лестнице и сказал, что он согласен платить жене в
год даже и тысячу рублей, но только
с тем, чтобы
с него не требовали этих денег в течение первых трех
лет его оброчного положения, а взяли бы на эту сумму вперед за три
года вексель.
— А половину они будут ждать, и ты должен будешь платить всего тысячу двести рублей в
год жене на содержание ее
с четырьмя детьми (что, должно сознаться, вовсе не дорого), и только соблюсти все формы по застрахованию своей жизни, полис на которое будет служить обеспечением второй половины долга, но премию будет за тебя платить твоя жена. Вот и все их условия.
В этих соображениях Горданов принял ближайшее участие, не стесняясь нимало молчанием Кишенского, и через час времени было положено: взять
с Иосафа Платоновича вексель в пятнадцать тысяч рублей «по предъявлению»
с тем, чтобы на слове он был спокоен, что этого предъявления в течение трех
лет не последует, и затем дать ему свободу на все четыре стороны.
Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе, были друзья-приятели;
годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса будет за Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг ни
с того, ни
с сего разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись.
Он происходил откуда-то из южных славян; служил когда-то без
году неделю в русской артиллерии и, выйдя в отставку, управлял
с очень давних пор княжескими имениями.
Напротив, всем было известно, что князь, занимавший в Петербурге важную государственную должность, дорожит безалаберным Водопьяновым и, каждый
год выписывая его к себе
с отчетами, удерживал его при себе долго и ласкал, и дарил его.
Какой это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в ту пору состояние большое, а на плечах
лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седой
с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и те его ужасались…
Мы
с нею будем петь дуэтом: «у меня всего три су, у жены моей четыре: семь су, семь су, что нам делать на семь су?» Но ничего, моя
Лета, не робей, будем живы и будем пить и веселиться, вино на радость нам дано.
— В городе давно уже это так и положили, что
Лета мужа не любит и потому ей все равно, а он ее рад бы кому-нибудь
с рук сбыть.
— Ну-с, тут и увидели
Лету, какая она. Она окаменела: «Нет, — говорит, — нет, это благородство не могло умереть, — оно живо. Саша, мой Саша! приди ко мне, мой честный Саша!»
— Она точно так же ничего не видала, и вдруг
Лета рукой щелк по руке старика, — и
с этим «Сумасшедший Бедуин» неожиданно ударил Висленева по руке, в которой была табакерка, табак взлетел; все, кроме отворотившейся Ларисы, невольно закрыли глаза. Водопьянов же в эту минуту пронзительно свистнул и сумасшедшим голосом крикнул: «Сюда, малютка! здесь Испанский Дворянин!» — и
с этим он сверкнул на Ларису безумными глазами, сорвал ее за руку
с места и бросил к раскрытой двери, на пороге которой стоял Подозеров.
— Да; но бог
с ними, эти тайны, они не уйдут, между тем как vous devenez rare comme le beau jour. [вы появляетесь так же редко, как ясный день (франц.).] Мы
с вами ведь не видались сто
лет и сто зим!
Александра Ивановна в течение многих
лет жизни
с глухонемою падчерицей никогда не могла привыкнуть к этим ее особенным улыбкам, и они особенно неприятно подействовали на нее сегодня, после шалости Веры в осиннике.
Я
с детских почти
лет считалась невестой Иосафа Платоновича Висленева, которого любила первою детскою любовью.
— Да отчего ж нет? Ты молода, ему тридцать пять
лет, а мужу твоему дважды тридцать пять, да еще не
с хвостиком ли? Иван Демьянович умрет, а ты за Андрюшу замуж выйдешь. Вот и весь сказ. — Не желаешь, чтобы так было?
Дело это заключалось в том, что неверующий майор Филетер Иванович, соединясь неразлучным союзом
с глубоко верующею и убежденною, но крайне оригинальной Катериной Астафьевной,
лет восемь кряду забывал перевенчаться
с нею.
Прибыв в город, где у Катерины Астафьевны был известный нам маленький домик
с наглухо забитыми воротами, изгнанный майор и его подруга водворились здесь вместе
с Драдедамом. Прошел
год, два и три, а они по-прежнему жили все в тех же неоформленных отношениях, и очень возможно, что дожили бы в них и до смерти, если бы некоторая невинная хитрость и некоторая благоразумная глупость не поставила эту оригинальную чету в законное соотношение.
— Семь
лет женат, да-с, семь
лет, но в том числе она три
года была в гусара влюблена, а однако еще я всякий день в ней открываю новые достоинства.
Она легко смекнула, что если это дело пойдет таким течением на
год, на два, то Кишенский может нажить
с этой сделки шесть-семь тысяч рублей.
Казимире было жаль этих денег, но
с другой стороны она не могла рассчитывать, чтоб история эта потянулась на
год, на два.