Неточные совпадения
Старик Гриневич, врач старого закала, лечивший
людей бузиной да ромашкой, и то перекрестясь, и писавший вверху рецептов: «cum Deo», [с Богом (лат.).] разведав, в чем заключается вина Иосафа Платоновича, и узнав, что с ним и по его вине обречены к страданиям многие, поморщился и
сказал дочери...
— Да, — встрепенулся брат. — У тебя гости, мне это
сказала девочка, я потому и не велел тебя звать, а пошел сюда сам. Я уже умылся в гостинице и на первый раз, кажется, настолько опрятен, что в качестве дорожного
человека могу представиться твоим знакомым.
Глафира Васильевна остановилась пред ним молча, молодой
человек, не
сказав ей ни слова, подал ей свернутый лист бумаги.
— О, разумеется! Я знаю, что вы
человек умный, но только позвольте вам по-старому, по-дружески
сказать, что ведь никто и не делает так легкомысленно самых опрометчивых глупостей, как умные
люди.
— Вы меня не спрашиваете, в чем заключается мой план, заметьте, несомненный план приобретения громаднейшего состояния, и я знаю, почему вы меня о нем не спрашиваете: вы не спрашиваете не потому, чтоб он вас не интересовал, а потому, что вы знаете, что я вам его не
скажу, то есть не
скажу в той полноте, в которой бы мой верный план, изобретение
человека, нуждающегося в двадцати пяти тысячах, сделался вашим планом, — планом
человека, обладающего всеми средствами, нужными для того, чтобы через полгода, не более как через полгода, владеть состоянием, которым можно удивить Европу.
— Мои планы все тем и хороши, —
сказал Горданов, — что все они просты и всегда удобоисполнимы. Но идем далее, для вас еще в моем предложении заключается та огромная выгода, что денег, которые вы мне заплатите за моего
человека, вы из вашей кассы не вынете, а, напротив, еще приобретете себе компаниона с деньгами же и с головой.
В таких положениях все благородные и безрасчетливые
люди бывают очень уступчивы и щедры на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив ни одного слова против бесчестного требования с него денег на содержание многочисленного чужого семейства, гордо отвечал, что он теперь, к сожалению, не может произвесть всего этого, по правде
сказать, неожиданного платежа, но что он готов признать долг и подписать обязательство.
— Полно тебе, пожалуйста,
людей смешить, —
сказал он приятелю, — какие такие у нас разводы, и с чем ты станешь добиваться развода, и на каких основаниях? Только один скандал и больше ничего.
— А все это отчего? —
сказал, кушая арбуз, Горданов, — все это оттого, что давят
человека вдосталь, как прессом жмут, и средств поправиться уже никаких не оставляют. Это никогда ни к чему хорошему не поведет, да и нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на нем шерсть обрастала и чтобы было опять кого стричь.
Горданов завернулся и снова пошел в парк, надеясь встретить Тихона Ларионовича, и он его встретил: на повороте одной аллеи пред ним вырос
человек, как показалось, громадного роста и с большою дубиной на плече. Он было кинулся к Горданову, но вдруг отступил и
сказал...
— То есть я хочу
сказать, что есть такие
люди, и что я… я тоже такой
человек.
— Ну, хорошо; но только еще одно слово. Ну, а если к тебе не умный
человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать, пока ты ему не
скажешь, что у тебя за принцип, ну
скажи, голубчик, что ты на это
скажешь? Я от тебя не отстану,
скажи: какой у нас теперь принцип? Его нет?
—
Скажите,
скажите только, что я просил, — подтвердил, вставая, Кишенский и, услыхав легкий стук в двери из № 8, где снова процветала вновь омеблированная на страховые деньги «касса ссуд», — добавил полушепотом, — ну, а теперь, игуменья, некогда больше, некогда — вон
люди и за настоящим делом стучат.
Да; а ты вот молчишь… ты, которой поручала ее мать, которою покойница, можно
сказать, клялась и божилась в последние дни, ты молчишь; Форов, этот ненавистный
человек, который… все-таки ей по мне приходится дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с которым Лара, бывало, обо всем говорит, и он теперь только и знает, что бородой трясет, да своими широкими рукавицами размахивает; а этот… этот Андрей… ах, пропади он, не помянись мне его ненавистное имя!..
Как ты хочешь, а это не само же собой случилось: он ее любил без понятия и все капризы ее знал, и самовольство, и все любил; всякий, кто его знает, должен
сказать, что он
человек хороший, она тоже… показывала к нему расположение, и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется, запирается, говорят, уехать хочет…
— Позвольте, —
сказал он, — «сам пред собою» — это ничего, но «пред близкими вам
людьми…» Перед кем же я виноват? Это меня очень интересует.
— Но что она чувствует, или, как это вам выразить?.. что она не чувствует в себе того, что она хотела бы или, лучше
сказать, что она считала бы нужным чувствовать, давая
человеку такое согласие.
Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело
сказала о моих чувствах, как бы они ни были глубоки, но я
сказала бы это вам потому, что в вас есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но с другим
человеком, например с Иосафом Платоновичем, я никогда бы не была так прямодушна, как бы я его ни любила.
— Ни то, ни другое:
человек значит только то, что он значит, все остальное к нему не пристает. Я сегодня целый день мучусь, заставляя мою память
сказать мне имя того немого, который в одну из персских войн заговорил, когда его отцу угрожала опасность. Еду мимо вас и вздумал…
— Я думала или, лучше
скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже не увидимся в нашем доме, и это мне было очень тяжело, но вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели
человека, наврали на него с три короба и еще ему же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас до глубины души, и зато из той же глубины вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.
— А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно всех занять, рассудим вашу Лету, — молвила Водопьянову Бодростина, и затем, относясь ко всей компании,
сказала: — Господа! какое ваше мнение: по-моему, этот Испанский Дворянин — буфон и забулдыга старого университетского закала, когда думали, что хороший
человек непременно должен быть и хороший пьяница; а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение, Подозеров, первое желаю знать?
—
Скажите мне, зачем же вы здесь, в этих стенах, и при всех этих
людях рассказали историю моей бедной матери?
Я, незаметная и неизвестная женщина, попала под колесо обстоятельств, накативших на мое отечество в начале шестидесятых годов, которым принадлежит моя первая молодость. Без всякого призвания к политике, я принуждена была сыграть роль в событиях политического характера, о чем, кроме меня, знает только еще один
человек, но этот
человек никогда об этом не
скажет. Я же не хочу умереть, не раскрыв моей повести, потому что
человеку, как бы он ни был мал и незаметен, дорога чистота его репутации.
Отец благословил меня на страдания ради избавления несчастных, выданных моим женихом. Это было так. Он
сказал: „Не я научу тебя покинуть
человека в несчастии, ты можешь идти за Висленевым, но этим ты не спасешь его совести и
людей, которые ради его гибнут. Если ты жалеешь его — пожалей их; если ты женщина и христианка, поди спаси их, и я… не стану тебя удерживать: я сам, моими старыми руками, благословляю тебя, и скрой это, и Бог тебя тогда благословит“.
Более я не
скажу ничего в мое оправдание, и пусть всеблагой Бог да простит всем злословящим меня
людям их клеветы, которыми они осыпали меня, изъясняя поступок мой побуждениями суетности и корыстолюбия.
«Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! — думал он. — Какая каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел убить
человека при двух свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он убил его как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев
скажет, что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!»
— Кушай хорошенько, —
сказала она, — на хлеб, на соль умные
люди не дуются. Знаешь пословицу: губа толще, брюхо тоньше, — а ты и так не жирен. Ешь вот эту штучку, — угощала она, подвигая Горданову фрикасе из маленьких пичужек: — я это нарочно для тебя заказала, зная, что это твое любимое.
— Да; я именно с этим пришла, — отвечал ей немножко грубоватый, но искренний голос Форовой, — я давно жду и не дождусь этой благословенной минутки, когда он придет в такой разум, чтоб я могла
сказать ему: «прости меня, голубчик Андрюша, я была виновата пред тобою, сама хотела, чтобы ты женился на моей племяннице, ну а теперь каюсь тебе в этом и сама тебя прошу: брось ее, потому что Лариса не стоит путного
человека».
— Ничего, ничего, «моя милая!» — передразнила его попадья, — не знаю я что ль? А мне вашей Катерины Ас-тафьевны жалко, — вот вам и сказ, и я насчет вас своему Паиньке давно
сказала, что вы недобрый и жестокий
человек.
— Да, сочтемся-с, потому, знаете ли, что я вам
скажу: я видел много всяких мошенников и плутов, но со всеми с ними можно вести дело, а с такими
людьми, какие теперь пошли…
Кроме того, священнодействие это здесь ему было облегчено необыкновенно ловким приемом Глафиры, которая у подъезда
сказала ему, что он не должен говорить по-французски, чтобы не стесняться своим тяжелым выговором и, введя, тотчас отрекомендовала русским
человеком, совсем не понимающим французского языка, но одаренным замечательными медиумическими способностями, и, в доказательство его несведущности в языке, громко
сказала по-французски...
Она
сказала Висленеву раз и навсегда, что она уже не ребенок и знает, что такое значит любовь
человека к чужой жене, и потому поверит только в любовь своего мужа.
Одеться и собраться для Глафиры было делом одной минуты, и через полчаса ее наемный экипаж остановился у небольшого каменного дома, где жил генерал. Едва Глафира вступила в переднюю главного помещения этого дома,
человек в полуформенном платье, спросив ее фамилию, тотчас же пригласил ее наверх и
сказал, что генерал ее ждет.
— Как это ты извернулась? — спросил он и, получив в ответ, что Подозеров как-то сделался с кредиторами, похвалил зятя и
сказал, что он
человек аккуратный и деловой и в буржуазной честности ему отказать невозможно.
Слушатели пожелали знать в чем дело, и Жозеф рассказал содержание письма, кое-что утаив и кое-что прибавив, но все-таки не мог изменить дело настолько, чтоб и в его изложении весь поступок Подозерова перестал быть свидетельством заботливости о Ларисе, и потому в утешение Жозефу никто не
сказал ни одного слова, и он один без поддержки разъяснял, что это требование ничто иное как большое нахальство, удобное лишь с очень молодыми и неопытными
людьми; но что он не таков, что у него, к несчастию, в подобных делах уже есть опытность, и он, зная что такое вексель, вперед ни за что никакого обязательства не подпишет, да и признает всякое обязательство на себя глупостью, потому что, во-первых, он имеет болезненные припадки, с которыми его нельзя посадить в долговую тюрьму, а во-вторых, это, по его выводу, было бы то же самое, что убить курицу, которая несет золотые яйца.
— О, будь покойна: то, что я
скажу, не составляет ничего важного, я просто припомнила в пример, что этот
человек, по-видимому, столь холодный и самообладающий, при известии о твоей свадьбе стал такая кислая дрянь, как и все, — точно так же одурел, точно так же злился, корчился, не ел и не находил смысла в своем существовании. Он даже был глупее чем другие, и точно гусар старинных времен проводил целые дни в размышлении, как бы тебя похитить. Я уж не знаю, что может быть этого пошлее.
Подозеров старался успокоить жену, представляя ей ее неправоту пред ним и особенно пред Синтяниной. Он доказал ей, что действительно не желал и не станет стеснять ее свободы, но как близкий ей
человек считает своею обязанностью
сказать ей свой дружеский совет.
— Если бы… Я вам
скажу откровенно: я не могу думать, чтоб это сталось, потому что я… стара и трусиха; но если бы со мною случилось такое несчастие, то, смею вас уверить, я не захотела бы искать спасения в повороте назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных
людях производит отвращение и от героинь, и от автора, и в жизни… не дай бог мне видеть женщины, которую, как Катя Шорова говорила: «повозят, повозят, назад привезут».
— Они вам кланяются-с, а вы не кланяетесь-с, —
сказал генерал. — Это не по-демократически-с и не хорошо-с не отвечать простому человеку-с на его вежливость.
Дождавшись события девятнадцатого февраля, Сид Тимофеевич перекрестился и, явясь с другими
людьми благодарить барина,
сказал...
Меж тем как все это происходило, в залу вошел Ропшин. Он остановился в дверях и, пропустив мимо себя
людей, выводивших Сида, окинул всех одним взглядом и
сказал твердым голосом Горданову...
— Не знаю; его взял мой муж. Я бросилась ее искать: мы обыскали весь хутор, звали ее по полям, по дороге, по лесу, и тут на том месте, где… нынче добывали огонь, встретилась с Ворошиловым и этим… каким-то
человеком… Они тоже искали что-то с фонарем и
сказали нам, чтобы мы ехали сюда. Бога ради посылайте поскорее
людей во все места искать ее.