Неточные совпадения
На лице его можно было прочесть покойную уверенность в себе и понимание других, выглядывавшие из глаз. «Пожил
человек, знает жизнь и
людей», —
скажет о нем наблюдатель, и если не отнесет его к разряду особенных, высших натур, то еще менее к разряду натур наивных.
— Счастливый
человек! — с завистью
сказал Райский. — Если б не было на свете скуки! Может ли быть лютее бича?
—
Скажи Николаю Васильевичу, что мы садимся обедать, — с холодным достоинством обратилась старуха к
человеку. — Да кушать давать! Ты что, Борис, опоздал сегодня: четверть шестого! — упрекнула она Райского. Он был двоюродным племянником старух и троюродным братом Софьи. Дом его, тоже старый и когда-то богатый, был связан родством с домом Пахотиных. Но познакомился он с своей родней не больше года тому назад.
— Женщины, — продолжал Пахотин, — теперь только и находят развлечение с
людьми наших лет. (Он никогда не называл себя стариком.) И как они любезны: например, Pauline
сказала мне…
— Что же мне делать, cousin: я не понимаю? Вы сейчас
сказали, что для того, чтобы понять жизнь, нужно, во-первых, снять портьеру с нее. Положим, она снята, и я не слушаюсь предков: я знаю, зачем, куда бегут все эти
люди, — она указала на улицу, — что их занимает, тревожит: что же нужно, во-вторых?
— Вы про тех говорите, — спросила она, указывая головой на улицу, — кто там бегает, суетится? Но вы сами
сказали, что я не понимаю их жизни. Да, я не знаю этих
людей и не понимаю их жизни. Мне дела нет…
— Да, это mauvais genre! [дурной тон! (фр.)] Ведь при вас даже неловко
сказать «мужик» или «баба», да еще беременная… Ведь «хороший тон» не велит
человеку быть самим собой… Надо стереть с себя все свое и походить на всех!
— Позови
людей, старосте
скажи, всем, всем: хозяин, мол, приехал, настоящий хозяин, барин!
— Разве я тебе не говорила? Это председатель палаты, важный
человек: солидный, умный, молчит все; а если
скажет, даром слов не тратит. Его все боятся в городе: что он
сказал, то и свято. Ты приласкайся к нему: он любит пожурить…
Но maman после обеда отвела меня в сторону и
сказала, что это ни на что не похоже — девице спрашивать о здоровье постороннего молодого
человека, еще учителя, «и бог знает, кто он такой!» — прибавила она.
— Граф Милари, ma chère amie, —
сказал он, — grand musicien et le plus aimable garçon du monde. [моя милая… превосходный музыкант и любезнейший молодой
человек (фр.).] Две недели здесь: ты видела его на бале у княгини? Извини, душа моя, я был у графа: он не пустил в театр.
Скажу больше: около вас, во всей вашей жизни, никогда не было и нет, может быть, и не будет
человека ближе к вам.
— Отроду не видывала такого
человека! —
сказала бабушка, сняв очки и поглядев на него. — Вот только Маркушка у нас бездомный такой…
— Так и быть, —
сказала она, — я буду управлять, пока силы есть. А то, пожалуй, дядюшка так управит, что под опеку попадешь! Да чем ты станешь жить? Странный ты
человек!
— Вот — и слово дал! — беспокойно
сказала бабушка. Она колебалась. — Имение отдает! Странный, необыкновенный
человек! — повторяла она, — совсем пропащий! Да как ты жил, что делал,
скажи на милость! Кто ты на сем свете есть? Все
люди как
люди. А ты — кто! Вон еще и бороду отпустил — сбрей, сбрей, не люблю!
— А то, что
человек не чувствует счастья, коли нет рожна, —
сказала она, глядя на него через очки. — Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохонькое ни есть, а все лучше бревна.
— Ах, Борис, Борис, — опомнись! —
сказала почти набожно бабушка. —
Человек почтенный…
«Нет, это все надо переделать! —
сказал он про себя… — Не дают свободы — любить. Какая грубость! А ведь добрые, нежные
люди! Какой еще туман, какое затмение в их головах!»
— Сиди смирно, —
сказал он. — Да, иногда можно удачно хлестнуть стихом по больному месту. Сатира — плеть: ударом обожжет, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов, не раскроет глубины жизни с ее тайными пружинами, не подставит зеркала… Нет, только роман может охватывать жизнь и отражать
человека!
— Странный, необыкновенный
человек! —
сказала бабушка.
— Что? — повторила она, — молод ты, чтоб знать бабушкины проступки. Уж так и быть, изволь,
скажу: тогда откупа пошли, а я вздумала велеть пиво варить для
людей, водку гнали дома, не много, для гостей и для дворни, а все же запрещено было; мостов не чинила… От меня взятки-то гладки, он и озлобился, видишь! Уж коли кто несчастлив, так, значит, поделом. Проси скорее прощения, а то пропадешь, пойдет все хуже… и…
— Это Николай Андреевич Викентьев: проси! «Какие
люди»! хоть бы вот
человек: Господи, не клином мир сошелся! —
сказала Бережкова.
— Вот это
люди, так
люди! —
сказал Райский и поспешил к себе.
— Это хуже: и он, и
люди бог знает что подумают. А ты только будь пооглядчивее, — не бегай по двору да по саду, чтоб
люди не стали осуждать: «Вон,
скажут, девушка уж невеста, а повесничает, как мальчик, да еще с посторонним…»
— Что же не удостоили посетить старика: я добрым
людям рад! — произнес добродушно Нил Андреич. — Да ведь с нами скучно, не любят нас нынешние: так ли? Вы ведь из новых? Скажите-ка правду.
— Я не разделяю
людей ни на новых, ни на старых, —
сказал Райский, принимаясь за пирог.
— Не мешайте ему, матушка, —
сказал Нил Андреич, — на здоровье, народ молодой! Так как же вы понимаете
людей, батюшка? — обратился он к Райскому, — это любопытно!
— Да-с, я так полагаю: желал бы знать ваше мнение… —
сказал помещик, подсаживаясь поближе к Райскому, — мы век свой в деревне, ничего не знаем, поэтому и лестно послушать просвещенного
человека…
— Знаете что, —
сказал Марк, глядя на него, — вы могли бы сделаться порядочным
человеком, если б были посмелее!
— Ей-богу, не знаю: если это игра, так она похожа на ту, когда
человек ставит последний грош на карту, а другой рукой щупает пистолет в кармане. Дай руку, тронь сердце, пульс и
скажи, как называется эта игра? Хочешь прекратить пытку:
скажи всю правду — и страсти нет, я покоен, буду сам смеяться с тобой и уезжаю завтра же. Я шел, чтоб
сказать тебе это…
— Вы не только эгоист, но вы и деспот, брат: я лишь открыла рот,
сказала, что люблю — чтоб испытать вас, а вы — посмотрите, что с вами сделалось: грозно сдвинули брови и приступили к допросу. Вы, развитой ум, homme blase, grand coeur, [
человек многоопытный, великодушный (фр.).] рыцарь свободы — стыдитесь! Нет, я вижу, вы не годитесь и в друзья! Ну, если я люблю, — решительно прибавила она, понижая голос и закрывая окно, — тогда что?
— Это я, — тихо
сказала она, — вы здесь, Борис Павлович? Вас спрашивают, пожалуйте поскорей,
людей в прихожей никого нет. Яков ко всенощной пошел, а Егорку за рыбой на Волгу послали… Я одна там с Пашуткой.
— Разве лесничий… —
сказала она задумчиво, — хороший
человек! Он, кажется, не прочь, я замечаю… Славная бы партия Вере… да…
Она пришла в экстаз, не знала, где его посадить, велела подать прекрасный завтрак, холодного шампанского, чокалась с ним и сама цедила по капле в рот вино, вздыхала, отдувалась, обмахивалась веером. Потом позвала горничную и хвастливо
сказала, что она никого не принимает; вошел
человек в комнату, она повторила то же и велела опустить шторы даже в зале.
— Ты, мой батюшка, что! — вдруг всплеснув руками,
сказала бабушка, теперь только заметившая Райского. — В каком виде!
Люди, Егорка! — да как это вы угораздились сойтись? Из какой тьмы кромешной! Посмотри, с тебя течет, лужа на полу! Борюшка! ведь ты уходишь себя! Они домой ехали, а тебя кто толкал из дома? Вот — охота пуще неволи! Поди, поди переоденься, — да рому к чаю! — Иван Иваныч! — вот и вы пошли бы с ним… Да знакомы ли вы? Внук мой, Борис Павлыч Райский — Иван Иваныч Тушин!..
В нем все открыто, все сразу видно для наблюдателя, все слишком просто, не заманчиво, не таинственно, не романтично. Про него нельзя было
сказать «умный
человек» в том смысле, как обыкновенно говорят о
людях, замечательно наделенных этою силою; ни остроумием, ни находчивостью его тоже упрекнуть было нельзя.
— Лесничего? Да, очень! —
сказала она, — таких
людей немного; он из лучших, даже лучший здесь.
— Я не знаю, какие они были
люди. А Иван Иванович —
человек, какими должны быть все и всегда. Он что
скажет, что задумает, то и исполнит. У него мысли верные, сердце твердое — и есть характер. Я доверяюсь ему во всем, с ним не страшно ничто, даже сама жизнь!
— Если б я предвидела, —
сказала она глубоко обиженным голосом, — что он впутает меня в неприятное дело, я бы отвечала вчера ему иначе. Но он так уверил меня, да и я сама до этой минуты была уверена в вашем добром расположении к нему и ко мне! Извините, Татьяна Марковна, и поспешите освободить из заключения Марфу Васильевну… Виноват во всем мой: он и должен быть наказан… А теперь прощайте, и опять прошу извинить меня… Прикажите
человеку подавать коляску!..
Она употребила другой маневр:
сказала мужу, что друг его знать ее не хочет, не замечает, как будто она была мебель в доме, пренебрегает ею, что это ей очень обидно и что виноват во всем муж, который не умеет привлечь в дом порядочных
людей и заставить уважать жену.
«Веруй в Бога, знай, что дважды два четыре, и будь честный
человек, говорит где-то Вольтер, — писал он, — а я
скажу — люби женщина кого хочешь, люби по-земному, но не по-кошачьи только и не по расчету, и не обманывай любовью!
— Барышни нет! —
сказали и
люди, хотя он их и не спрашивал.
— Врал, хвастал, не понимал ничего, Борис, —
сказал он, — и не случись этого… я никогда бы и не понял. Я думал, что я люблю древних
людей, древнюю жизнь, а я просто любил… живую женщину; и любил и книги, и гимназию, и древних, и новых
людей, и своих учеников… и тебя самого… и этот — город, вот с этим переулком, забором и с этими рябинами — потому только — что ее любил! А теперь это все опротивело, я бы готов хоть к полюсу уехать… Да, я это недавно узнал: вот как тут корчился на полу и читал ее письмо.
— Свежо на дворе, плечи зябнут! —
сказала она, пожимая плечами. — Какая драма! нездорова, невесела, осень на дворе, а осенью
человек, как все звери, будто уходит в себя. Вон и птицы уже улетают — посмотрите, как журавли летят! — говорила она, указывая высоко над Волгой на кривую линию черных точек в воздухе. — Когда кругом все делается мрачно, бледно, уныло, — и на душе становится уныло… Не правда ли?
— Да,
люди! —
сказала она.
Какое мщение? Бежать к бабушке, схватить ее и привести сюда, с толпой
людей, с фонарями, осветить позор и
сказать: «Вот змея, которую вы двадцать три года грели на груди!..»
Райский вполголоса
сказал ей, что ему нужно поговорить с ней, чтоб она как-нибудь незаметно отослала
людей. Она остановила на нем неподвижный от ужаса взгляд. У ней побелел даже нос.
Она мало-помалу удалила
людей,
сказавши, что еще не ляжет спать, а посидит с Борисом Павловичем, и повела его в кабинет.
«А когда после? — спрашивала она себя, медленно возвращаясь наверх. — Найду ли я силы написать ему сегодня до вечера? И что напишу? Все то же: „Не могу, ничего не хочу, не осталось в сердце ничего…“ А завтра он будет ждать там, в беседке. Обманутое ожидание раздражит его, он повторит вызов выстрелами, наконец, столкнется с
людьми, с бабушкой!.. Пойти самой,
сказать ему, что он поступает „нечестно и нелогично“… Про великодушие нечего ему говорить: волки не знают его!..»
— Брат, —
сказала она, — ты рисуешь мне не Ивана Ивановича: я знаю его давно, — а самого себя. Лучше всего то, что сам не подозреваешь, что выходит недурно и твой собственный портрет. И меня тут же хвалишь, что угадала в Тушине
человека! Но это нетрудно! Бабушка его тоже понимает и любит, и все здесь…