Неточные совпадения
— Ну, cher enfant, не от всякого можно обидеться. Я ценю больше всего в
людях остроумие, которое видимо исчезает, а что там Александра Петровна
скажет — разве может считаться?
Может, я очень худо сделал, что сел писать: внутри безмерно больше остается, чем то, что выходит в словах. Ваша мысль, хотя бы и дурная, пока при вас, — всегда глубже, а на словах — смешнее и бесчестнее. Версилов мне
сказал, что совсем обратное тому бывает только у скверных
людей. Те только лгут, им легко; а я стараюсь писать всю правду: это ужасно трудно!
–…второстепенный, которому предназначено послужить лишь материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества. Ввиду этого, может быть и справедливого, своего вывода господин Крафт пришел к заключению, что всякая дальнейшая деятельность всякого русского
человека должна быть этой идеей парализована, так
сказать, у всех должны опуститься руки и…
— Это — очень гордый
человек, как вы сейчас сами
сказали, а многие из очень гордых
людей любят верить в Бога, особенно несколько презирающие
людей. У многих сильных
людей есть, кажется, натуральная какая-то потребность — найти кого-нибудь или что-нибудь, перед чем преклониться. Сильному
человеку иногда очень трудно переносить свою силу.
— Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед
людьми, — разумеется, сами не ведая, как это в них делается: преклониться пред Богом не так обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие — вернее
сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся. Про господина Версилова я думаю, что в нем есть и чрезвычайно искренние черты характера. И вообще он меня заинтересовал.
— О, я знаю, что мне надо быть очень молчаливым с
людьми. Самый подлый из всех развратов — это вешаться на шею; я сейчас это им
сказал, и вот я и вам вешаюсь! Но ведь есть разница, есть? Если вы поняли эту разницу, если способны были понять, то я благословлю эту минуту!
— Ну, хорошо, —
сказал я, сунув письмо в карман. — Это дело пока теперь кончено. Крафт, послушайте. Марья Ивановна, которая, уверяю вас, многое мне открыла,
сказала мне, что вы, и только один вы, могли бы передать истину о случившемся в Эмсе, полтора года назад, у Версилова с Ахмаковыми. Я вас ждал, как солнца, которое все у меня осветит. Вы не знаете моего положения, Крафт. Умоляю вас
сказать мне всю правду. Я именно хочу знать, какой он
человек, а теперь — теперь больше, чем когда-нибудь это надо!
Вообще же
скажу, что Крафт считал его, и желал считать, скорее плутом и врожденным интриганом, чем
человеком, действительно проникнутым чем-то высшим или хоть оригинальным.
— Мне в вас нравится, Крафт, то, что вы — такой вежливый
человек, —
сказал я вдруг.
— Я, конечно, не могу не почувствовать, если вы сами бросаетесь на
людей, Татьяна Павловна, и именно тогда, когда я, войдя,
сказал «здравствуйте, мама», чего прежде никогда не делал, — нашел я наконец нужным ей заметить.
— Насчет Макара Ивановича? Макар Иванович — это, как ты уже знаешь, дворовый
человек, так
сказать, пожелавший некоторой славы…
Однако и теперь затруднился бы
сказать о нем что-нибудь точное и определяющее, потому что в этих
людях главное — именно их незаконченность, раскидчивость и неопределенность.
— То есть, позвольте-с… вот
человек состоит, так
сказать, при собственном капитале…
О, конечно, честный и благородный
человек должен был встать, даже и теперь, выйти и громко
сказать: «Я здесь, подождите!» — и, несмотря на смешное положение свое, пройти мимо; но я не встал и не вышел; не посмел, подлейшим образом струсил.
— Да, да, — перебил я, — но утешительно по крайней мере то, что всегда, в таких случаях, оставшиеся в живых, судьи покойного, могут
сказать про себя: «хоть и застрелился
человек, достойный всякого сожаления и снисхождения, но все же остались мы, а стало быть, тужить много нечего».
Кроме того, есть характеры, так
сказать, слишком уж обшарканные горем, долго всю жизнь терпевшие, претерпевшие чрезвычайно много и большого горя, и постоянного по мелочам и которых ничем уже не удивишь, никакими внезапными катастрофами и, главное, которые даже перед гробом любимейшего существа не забудут ни единого из столь дорого доставшихся правил искательного обхождения с
людьми.
Прекрасно она тут так
сказала ему, коротко и благородно: «гуманному, говорит,
человеку».
— Очень великая, друг мой, очень великая, но не самая; великая, но второстепенная, а только в данный момент великая: наестся
человек и не вспомнит; напротив, тотчас
скажет: «Ну вот я наелся, а теперь что делать?» Вопрос остается вековечно открытым.
— Самый превосходный признак, мой друг; самый даже благонадежный, потому что наш русский атеист, если только он вправду атеист и чуть-чуть с умом, — самый лучший
человек в целом мире и всегда наклонен приласкать Бога, потому что непременно добр, а добр потому, что безмерно доволен тем, что он — атеист. Атеисты наши —
люди почтенные и в высшей степени благонадежные, так
сказать, опора отечества…
— Слушайте, вы… негодный вы
человек! —
сказал я решительно. — Если я здесь сижу и слушаю и допускаю говорить о таких лицах… и даже сам отвечаю, то вовсе не потому, что допускаю вам это право. Я просто вижу какую-то подлость… И, во-первых, какие надежды может иметь князь на Катерину Николаевну?
— Ну и слава Богу! —
сказала мама, испугавшись тому, что он шептал мне на ухо, — а то я было подумала… Ты, Аркаша, на нас не сердись; умные-то
люди и без нас с тобой будут, а вот кто тебя любить-то станет, коли нас друг у дружки не будет?
— Хохоча над тобой,
сказал! — вдруг как-то неестественно злобно подхватила Татьяна Павловна, как будто именно от меня и ждала этих слов. — Да деликатный
человек, а особенно женщина, из-за одной только душевной грязи твоей в омерзение придет. У тебя пробор на голове, белье тонкое, платье у француза сшито, а ведь все это — грязь! Тебя кто обшил, тебя кто кормит, тебе кто деньги, чтоб на рулетках играть, дает? Вспомни, у кого ты брать не стыдишься?
Я
сказал Петру (
человеку его), что буду ждать в кабинете (как и множество раз это делалось).
«Чем доказать, что я — не вор? Разве это теперь возможно? Уехать в Америку? Ну что ж этим докажешь? Версилов первый поверит, что я украл! „Идея“? Какая „идея“? Что теперь „идея“? Через пятьдесят лет, через сто лет я буду идти, и всегда найдется
человек, который
скажет, указывая на меня: „Вот это — вор“. Он начал с того „свою идею“, что украл деньги с рулетки…»
— Просто-запросто ваш Петр Валерьяныч в монастыре ест кутью и кладет поклоны, а в Бога не верует, и вы под такую минуту попали — вот и все, —
сказал я, — и сверх того,
человек довольно смешной: ведь уж, наверно, он раз десять прежде того микроскоп видел, что ж он так с ума сошел в одиннадцатый-то раз? Впечатлительность какая-то нервная… в монастыре выработал.
—
Человек чистый и ума высокого, — внушительно произнес старик, — и не безбожник он. В ём ума гущина, а сердце неспокойное. Таковых
людей очень много теперь пошло из господского и из ученого звания. И вот что еще
скажу: сам казнит себя
человек. А ты их обходи и им не досаждай, а перед ночным сном их поминай на молитве, ибо таковые Бога ищут. Ты молишься ли перед сном-то?
— Да, —
сказал архимандрит, — хоть и не о том сие прямо сказано, а все же соприкасается. Беда, коли мерку свою потеряет
человек, — пропадет тот
человек. А ты возмнил.
Был он весьма неглуп и расчетлив, но горяч и, сверх того, простодушен или, лучше
сказать, наивен, то есть не знал ни
людей, ни общества.
— Оставим, —
сказал Версилов, странно посмотрев на меня (именно так, как смотрят на
человека непонимающего и неугадывающего), — кто знает, что у них там есть, и кто может знать, что с ними будет? Я не про то: я слышал, ты завтра хотел бы выйти. Не зайдешь ли к князю Сергею Петровичу?
Впрочем,
скажу все: я даже до сих пор не умею судить ее; чувства ее действительно мог видеть один только Бог, а
человек к тому же — такая сложная машина, что ничего не разберешь в иных случаях, и вдобавок к тому же, если этот
человек — женщина.
С молодыми этими
людьми (прибывшими почти одновременно с нами) он тоже не
сказал ничего во весь обед, но видно было, однако, что знал их коротко.
— Я только знаю теперь, что «тот
человек» гораздо был ближе к душе вашей, чем вы это мне прежде открыли, —
сказал я, сам не зная, что хотел этим выразить, но как бы с укоризной и весь нахмурясь.
Он блаженно улыбнулся, хотя в улыбке его и отразилось как бы что-то страдальческое или, лучше
сказать, что-то гуманное, высшее… не умею я этого высказать; но высокоразвитые
люди, как мне кажется, не могут иметь торжественно и победоносно счастливых лиц. Не ответив мне, он снял портрет с колец обеими руками, приблизил к себе, поцеловал его, затем тихо повесил опять на стену.
Скажут — мало, вознегодуют, что на тысячу
человек истрачено столько веков и столько миллионов народу.
Высший и развитой
человек, преследуя высшую мысль, отвлекается иногда совсем от насущного, становится смешон, капризен и холоден, даже просто
скажу тебе — глуп, и не только в практической жизни, но под конец даже глуп и в своих теориях.
— Ведь мы никогда не увидимся и — что вам?
Скажите мне правду раз навек, на один вопрос, который никогда не задают умные
люди: любили вы меня хоть когда-нибудь, или я… ошибся?
— Ступайте. Много в нас ума-то в обоих, но вы… О, вы — моего пошиба
человек! я написал сумасшедшее письмо, а вы согласились прийти, чтоб
сказать, что «почти меня любите». Нет, мы с вами — одного безумия
люди! Будьте всегда такая безумная, не меняйтесь, и мы встретимся друзьями — это я вам пророчу, клянусь вам!
И дерзкий молодой
человек осмелился даже обхватить меня одной рукой за плечо, что было уже верхом фамильярности. Я отстранился, но, сконфузившись, предпочел скорее уйти, не
сказав ни слова. Войдя к себе, я сел на кровать в раздумье и в волнении. Интрига душила меня, но не мог же я так прямо огорошить и подкосить Анну Андреевну. Я вдруг почувствовал, что и она мне тоже дорога и что положение ее ужасно.
— C'est un ange, c'est un ange du ciel! [Это ангел, ангел небесный! (франц.)] — восклицал он. — Всю жизнь я был перед ней виноват… и вот теперь! Chere enfant, я не верю ничему, ничему не верю! Друг мой,
скажи мне: ну можно ли представить, что меня хотят засадить в сумасшедший дом? Je dis des choses charmantes et tout le monde rit… [Я говорю прелестные вещи, и все хохочут… (франц.)] и вдруг этого-то
человека — везут в сумасшедший дом?
— Тришатов! — крикнул я ему, — правду вы
сказали — беда! еду к подлецу Ламберту! Поедем вместе, все больше
людей!