Неточные совпадения
—
Ну, знаешь, Саша, воля твоя, я хотя Висленевым старый друг и очень жалею Иосафа Платоновича, но хотелось бы мне умереть с уверенностью, что
ты за него замуж не пойдешь.
—
Ну, ухаживать за
тобой я не ухаживал.
—
Ну да, а я, видишь ли, ввиду этой скоропостижности, расчел, что мы застанем
тебя врасплох, и потому не пригласил Горданова остановиться у нас.
—
Ну да, и…
ты, конечно, помнишь все остальное?
— Ах
ты сказал… это иное дело!
Ты ведь тоже тогда на нутро брал,
тебе, верно, и послышалось, что я шептал.
Ну, а что же дальше? Он, кажется,
тебя побил, что ли?
— Однако, он, значит, мужчина молодец!
Ну,
ты, конечно, и сознался?
—
Ну полно врать: помнишь! Прекрасно
ты все помнишь! Еще по твоему же совету…
ты же сказал, что
ты понимаешь одну только такую дуэль, по которой противник будет наверняка убит. Что, не твои это слова?
—
Ну да, да, Иосаф Платоныч, непременно «все в мире», вы меньшею мерой не меряете!
Ну и валяй теперь, сыпь весь свой дикционер: «всякую штуку», «батеньку» и «голубушку»… Эх, любезный друг! сколько мне раз
тебе повторять: отучайся
ты от этого поганого нигилистического жаргона. Теперь настало время, что с порядочными людьми надо знаться.
—
Ну ведь я же не мог этого знать! Да и что
ты от этого потерял, что походил вокруг аналоя? Гиль!
—
Ну вот видишь, зато у
тебя есть один лишний опыт.
—
Ну полно, брат Жозеф, я ведь давно читаю
тебя насквозь. А
ты скажи, что это у вас, родовое, что ли? И сестра твоя такая?
—
Ну, разумеется! А
ты не хочешь, что ли, идти к нему?
—
Ну да; рассказывай
ты! Нет, а
ты рта-то с ней не разевай! Прощай, я совсем сплю.
—
Ну и слава богу, что у
тебя все хорошо, — сказал он. —
Ты сколько же берешь нынче в год за дом с Синтяниных?
—
Ну, помнишь, ведь я обещал
тебе, что я буду помогать и даже определил
тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с выгодами, то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
—
Ну да, это не мудрено, у них давно все перержавеет но, и разумеется, как колеса пошли, так и скатились всё до нового завода.
Тебе не надо было их пускать.
—
Ну вот и совсем одни с
тобой! — заговорил Горданов, замкнув на ключ дверь и направляясь к силуэту.
—
Ну да! А это ложь. На самом деле я так же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но
ты это расстроил, а вот это и есть твой долг, который
ты должен мне заплатить, и тогда будет мне хорошо, а
тебе в особенности… Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
—
Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб было… Необходимо, чтобы твое положение било на эффект, понимаешь
ты: это мне нужно! План мой таков, что… общего плана нет. В общем плане только одно: что мы оба с
тобой хотим быть богаты. Не правда ли?
— Когда же в провинции не влюблялись в нового человека? Встарь это счастье доставалось перехожим гусарам, а теперь… пока еще влюбляются в новаторов,
ну и
ты будешь новатор.
—
Ну, фантазия, — потешь мою фантазию.
Ты так хороша, так безукоризненно хороша, все, что
тобою сделано, все, что принадлежит
тебе, так изящно, что я даже горжусь, принадлежа
тебе в качестве брата. Малаша! — обратился он к девочке, проходившей в эту минуту чрез комнату, — принесите мне сюда барышнино зеленое платье.
—
Ну, Бог с
тобой!.. А как же это?.. — заговорил он, не зная что спросить. — Да!.. Зачем же они поехали в такую пору?
—
Ну да, поди-ка
ты, стану я относить.
—
Ну вздор, ничего, хороший молодец из воды должен сух выходить. Вот приедем к жене, она задаст
тебе такого эрфиксу, что
ты высохнешь и зарок дашь с приезда по полям не разгуливать, прежде чем друзей навестишь.
—
Ну да, рассказывай, придешь
ты, как же! Нет уж, брат, надо было ко мне сюда не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У нас на Руси на то и пословица есть: «на чьем возу едешь, того и песенку пой».
—
Ну, и довольно,
ты мне скажи, на какой вкус, и этого с меня и довольно, а я уже знаю как потрафить.
—
Ну, вот видишь ли, а между тем это всякий цыган знает: на жирное место, которое хотят облегчить, кладут войлочные потники, а те, куда жир перевесть хотят, водой поманивают, да и гоняют коня, пока он в соответственное положение придет. Не знал
ты это?
— Что же?
Ну, что же «что же»? — передразнила дама, — ведь это надо, понимаешь
ты, это надо кончить.
—
Ну и спасибо им, и
тебе спасибо, и слава Богу, и слава твоему уму! — проговорил совсем оправившийся Висленев и опять два раза перекрестился на церковь.
—
Ну как же
ты хочешь, чтобы я знал то, чего я не знаю и знать не могу.
—
Ну вот то-то и есть, и
ты уже не в меру разнервничался; я вижу, что я, против всех моих правил и обычаев, должен вступиться в твое спасение.
— И
ты бы должен смеяться, и
тебе бы должно быть хорошо, да не умеешь…
Ну, делать нечего: если совестлив, так просись пока у жены на оброк!
—
Ну, успокой их: застрахуй свою жизнь. Что же, если она с
тебя положит в год рублей тысячу оброку, можешь же
ты еще платить рублей триста в страховое общество, застраховавши себя в двенадцать тысяч?
—
Ну, и прекрасно! А по оброку идти
ты согласен?
—
Ну, и что же они
тебе отвечали? — нетерпеливо приставал злополучный Висленев.
—
Ну, хорошо; но только еще одно слово.
Ну, а если к
тебе не умный человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать, пока
ты ему не скажешь, что у
тебя за принцип,
ну скажи, голубчик, что
ты на это скажешь? Я от
тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип? Его нет?
—
Ну, и что же с этим делать?
Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж это такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
— Ах, Катя! Это даже неприятно!
Ну, как
тебе не стыдно так браниться!
— А
ты хочешь, чтоб я его бранила в письме?
Ну извини меня, милая Катя, я этого не сделаю.
—
Ну, это, милый, ничего не значит, бойкие-то у нас часто бывают крепче тихонь. А только, впрочем, она
тебе бы не годилась, она
тебя непременно в руках бы держала, и даже по оброку бы не пустила, а заставила бы
тебя вместо революций-то юбки кроить.
—
Ну,
ты наскажешь: уж и юбки кроить.
—
Ну, как же, — рассказывай
ты: «нимало». Врешь, друг мой, лестно и очень лестно, а
ты трусишь на Гибралтары-то ходить,
тебе бы что полегче, вот в чем дело! Приступить к ней не умеешь и боишься, а не то что нимало не лестно. Вот она на бале-то скоро будет у губернатора:
ты у нее хоть цветочек, хоть бантик, хоть какой-нибудь трофейчик выпроси, да покажи мне, и я тогда поверю, что
ты не трус, и даже скажу, что
ты мальчик не без опасности для нежного пола.
—
Ну, так и поди же
ты к черту со своим дознанием!
Ты готов сказать, что твоей сестре кто-нибудь делает ночные визиты.
—
Ну так я
тебя уверяю, что всего девятьсот, у меня каждый грош записан, и вот
тебе расписка.
— Перехвати, с моей стороны препятствий не будет, а уж сам я
тебе не дам более ни одного гроша, — и Горданов взял шляпу и собирался выйти. —
Ну выходи, любезный друг, — сказал он Висленеву, — а то
тебя рискованно оставить.
Ну так и делать было нечего, и старик-отец сказал: «Иди же
ты, проклятая, иди откуда
ты сегодня пришла, теперь на
тебе никто не женится, а сраму я с
тобою не хочу».
—
Ну да, а
ты думал… Но что это такое? On frappe! [Стучат! (франц.)]
—
Ну, да! вот так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные Гордашке, этим пользуются. А
ты у меня, Сойга Петровна! — воскликнула майорша, вдруг подскочив к Ларисе и застучав пальцем по своей ладони, —
ты себе смотри и на ус намотай, что если
ты еще где-нибудь с этим Гордашкой увидишься или позволишь ему к себе подойти и станешь отвечать ему… так я… я не знаю, что
тебе при всех скажу.
— Да, значит,
ты не говорил.
Ну и прекрасно, так и показывай, что она
тебе все равно, что ничего, да и только. Саша! — обратилась она к Синтяниной, — вели нам запречь твою карафашку! Или уж нам ее запрягли?
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «
Ну, — говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // —
Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.