Неточные совпадения
Спасения и возврата его никто
не чаял, его считали погибшим навеки, причем губернскому человечеству были явлены новые доказательства человеческого, или, собственно говоря, женского коварства и предательства, со стороны одной молодой, но, как
все решили, крайне испорченной и корыстной девушки, Александры Ивановны Гриневич.
Вдова Висленева
не внимала этим речам, ей нелегко было содержать сына в школе, и потому она страшно боялась
всего, что угрожало его успехам, и осталась на стороне Саши, которою таким образом была одержана первая солидная победа над
всеми желавшими соперничать с нею в семье жениха.
— Нет, maman,
не пред ним… этого я даже
не допускаю, но пред правдой, пред долгом, пред его матерью, которой он так обязан. Поверьте, maman, что
все, что в этом отношении в нем для других мелко и ничтожно, то… для меня ужасно видеть в нем. Он… — проговорила Саша и снова замялась.
— Мама, дружок мой,
не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле
все пустяки, которые я преувеличиваю; но их… как тебе, мама, выразить,
не знаю. Он хочет любить то, чего любить
не может, он верит тем, кому
не доверяет; он слушается
всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
Эльвира Карловна
не была принята нигде во
все годы, которые она провела в должности экономки у генерала.
Она была всегда если
не в слезах, то в страхе, — так ее
все себе и представляли, и связывали это представление с характером генерала Синтянина.
Через неделю этому же отцу Гермогену исповедала грехи свои и отходившая Флора, а двое суток позже тот же отец Гермоген, выйдя к аналою, чтобы сказать надгробное слово Флоре, взглянул в тихое лицо покойницы, вздрогнул, и, быстро устремив взор и руки к стоявшему у изголовья гроба генералу, с немым ужасом на лице воскликнул: «Отче благий: она молит Тебя: молитв ее ради ими же
веси путями спаси его!» — и больше он
не мог сказать ничего, заплакал, замахал руками и стал совершать отпевание.
Люди их, однако,
не позабывали, и женихи к Alexandrine сватались и бедные, и богатые, и
не знатные, и для губернского города довольно знатные, но Сашенька
всем им отказ и отказ.
Весть эта, разумеется, содержится в секрете, но, однако, Катерина Астафьевна
не таит ее от Гриневичей, потому что это
все равно, что одна семья.
Весь следующий день Саша провела в молитве тревожной и жаркой: она
не умела молиться тихо и в спокойствии; а на другой, на третий, на четвертый день она много ходила, гуляла, думала и наконец в сумерки пятого дня вошла в залу, где сидел ее отец, и сказала ему...
Объяснения, которые после этого последовали у них наедине с дочерью, были по обычаю очень кратки и
не выяснили ничего, кроме того, что Саше брак с Синтяниным приходится более
всего по мыслям и по сердцу. Говорить более было
не о чем, и дочь Гриневича была обвенчана с генералом.
В чем заключается этот секрет полнеть и
не распадаться в несчастии? (А что Александра Ивановна была несчастлива, в том
не могло быть ни малейшего сомнения. Это было признано
всеми единогласно).
Этот
всех удививший переворот в чувствах доживавшей свой век Висленевой к молодой генеральше
не имел иных объяснений, кроме старушечьей прихоти и фантазии, тем более что произошло это вдруг и неожиданно.
Все знали, что эта дружба
не доведет Ларису до добра, ибо около Синтяниной
все фальшь и ложь.
Она
не блондинка, но
всем кажется блондинкою: это тоже какой-то обман.
Впрочем Форов нравился
всем,
не исключая и тех, кто его
не любил.
Легкая фигура ее имеет свою особенность, и особенность эта заключается именно в том, что у нее
не только была фигура, но у нее была линия; видя ее раз, ее можно было нарисовать
всю одною чертою от шляпки до шлейфа.
Можно думать, что она отвечает и возражает на
все, но только
не удостаивая никого сообщением этих возражений.
Она ребенок по опытности, и сама ничем
не участвовала в жизни, но, судя по выражению ее лица, она
всего коснулась в тишине своего долгого безмолвия; она отведала горьких лекарств, самою ею составленных для себя по разным рецептам, и
все эти питья ей
не по вкусу.
— Да, — проговорила Катерина Астафьевна, ни к кому особенно
не обращаясь: — чему, видно, быть, того
не миновать. Нужно же было, чтоб я решила, что мне замужем
не быть, и пошла в сестры милосердия; нужно же было, чтобы Форова в Крыму мне в госпиталь полумертвого принесли!
Все это судьба!
— Вы отгадали, это от брата, — сказала она и, пробежав маленький листок, добавила: —
все известие заключается вот в чем (она взяла снова письмо и снова его прочитала): «Сестра, я еду к тебе; через неделю мы увидимся. Приготовь мне мою комнату, я проживу с месяц. Еду
не один, а с Гор…»
— Ну,
все равно; он
не захотел ни стеснять нас, ни сам стесняться, да тем и лучше: у него дела с крестьянами… нужно будет принимать разных людей… Неудобно это!
Форов, жена его, Подозеров и Синтянина, —
все четверо теперь сидели рядом на скамейке и, за исключением майора, который снова читал,
все,
не сводя глаз, смотрели на встречу брата с сестрой. Катерина Астафьевна держала в своей руке стынущую руку генеральши и постоянно ее пожимала, Синтянина это чувствовала и раза два отвечала легким благодарным пожатием.
— Ну, нет, вы больше
всех других, кого я давно
не видала.
— То есть еще и
не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли
все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь гроша
не стоит. Вы ведь, надеюсь,
не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
— Впрочем… сестра! — обратился Висленев к Ларисе, удерживая в своей руке руку Подозерова, — теперь
всего ведь семь часов,
не позволишь ли попросить тебя велеть приготовить что-нибудь часам к одиннадцати?
— Но дело-то в том, что если вы чего
не знаете, то я это знаю! — говорил, смеясь, Висленев. — Знаю, дружок, Ларушка,
все знаю, знаю даже и то, какая прекрасная женщина эта Александра Ивановна.
Павел Николаевич на первых же порах объявил, что он будет жить здесь
не менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу, самого представительного и расторопного изо
всего гостиничного штата, лучший экипаж с кучером и парою лошадей, — одним словом, сразу стал
не на обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а был редким и дорогим гостем.
— Изволь: я только
не хотел напоминать тебе неприятной истории: этот Подозеров, когда
все мы были на четвертом курсе, был распорядителем в воскресной школе.
— Ну полно врать: помнишь! Прекрасно ты
все помнишь! Еще по твоему же совету… ты же сказал, что ты понимаешь одну только такую дуэль, по которой противник будет наверняка убит. Что,
не твои это слова?
— Ну да, да, Иосаф Платоныч, непременно «
все в мире», вы меньшею мерой
не меряете! Ну и валяй теперь, сыпь
весь свой дикционер: «всякую штуку», «батеньку» и «голубушку»… Эх, любезный друг! сколько мне раз тебе повторять: отучайся ты от этого поганого нигилистического жаргона. Теперь настало время, что с порядочными людьми надо знаться.
— То-то, что
все это вышло вздор:
не от чего ее было спасать.
— Ах, вот, покорно вас благодарю: новый министр юстиции явился и рассудил! Что мне за дело? А имя мое, и ведь
все знают, а дети, черт их возьми, а дети… Они «Висленевы», а
не жиды Кишенские.
Захотел Иосаф Платонович быть вождем политической партии, — был, и
не доволен: подчиненные
не слушаются; захотел показать, что для него брак гиль, — и женился для других, то есть для жены, и об этом теперь скорбит; брезговал собственностью, коммуны заводил, а теперь душа
не сносит, что карман тощ; взаймы ему человек тысченок десяток дал, теперь, зачем он дал? поблагородничал, сестре свою часть подарил, и об этом нынче во
всю грудь провздыхал: зачем
не на общее дело отдал, зачем
не бедным роздал? зачем
не себе взял?
— Очень тебе благодарен хоть за это. Я нимало
не сожалею о том, что я отдал сестре, но только я охотно сбежал бы со света от
всех моих дел.
— Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч,
не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а мы с тобой себе-то хотя, давай,
не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то
все пропевши к осени-то и жутко становится.
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей
не быть дюшессой? Она
всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
Мы с тобой, почтенный коллега, сбившись с толку в столицах, приехали сюда дела свои пристраивать, а
не нервничать, и ты, пожалуйста, здесь
все свои замашки брось и
не хандри, и тоже
не поучай, а понимаешь… соглашайся.
— Но только вот что худо, — продолжал Горданов, — когда вы там в Петербурге считали себя разных дел мастерами и посылали сюда разных своих подмастерьев, вы сами позабыли провинцию, а она ведь иной раз похитрей Петербурга, и ты этого пожалуйста
не забывай. В Петербурге можно целый век, ничего умного
не сделавши, слыть за умника, а здесь… здесь тебя
всего разберут, кожу на тебе на живом выворотят и
не поймут…
Ты
все развиваешь там, что в провинции тебя
не поймут.
Советую тебе прежде
всего не объявляться ни под какою кличкой, тем более, что, во-первых, всякая кличка гиль, звук пустой, а потом, по правде тебе сказать, ты вовсе и
не нигилист, а весьма порядочный гилист.
Гиль заставила тебя фордыбачить и отказываться от пособия, которое тебе Тихон Ларионыч предлагал для ссудной кассы, гиль заставила тебя метаться и искать судебных мест, к которым ты неспособен; гиль загнала тебя в литературу, которая
вся яйца выеденного
не стоит, если бы
не имела одной цели — убить литературу; гиль руководит тобой, когда ты
всем и каждому отрицаешься от нигилизма; одним словом, что ты ни ступишь, то это
все гиль.
— Какой же ты после этого нигилист, если тебе совестно деньги брать? Бери, пожалуйста,
не совестись.
Не далеко время, когда у тебя будут средства, которыми ты разочтешься со мною за
все сразу.
— Будут;
все будет: будут деньги, будет положение в свете; другой жены новой только уж
не могу тебе обещать; но кто же в наш век из порядочных людей живет с женами? А зато, — добавил он, схватывая Висленева за руку, — зато любовь, любовь… В провинциях из лоскутков шьют очень теплые одеяла… а ты, каналья, ведь охотник кутаться!
— Нечего тебе толковать, маскарад это или
не маскарад: довольно с тебя, что я сдержу
все мои слова, а ты будешь и богат, и счастлив, а теперь я вот уж и одет, и если ты хочешь меня куда-нибудь везти, то можешь мною располагать.
— Ах ты, кум! — Горданов пожал плечами и комически проговорил, — вот что общество так губит: предрассудкам нет конца! Нет, лучше поближе, а
не подальше! Иди сейчас к генералу, сию же минуту иди, и до моего приезда умей снискать его любовь и расположение. Льсти, лги, кури ему, — словом, делай что знаешь, это
все нужно — добавил он, пихнув тихонько Висленева рукой к двери.
Все это время Синтянина зорко наблюдала гостя, но
не заметила, чтобы Лариса произвела на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому что Лариса, прекрасная при дневном свете, теперь при огне матовой лампы была очаровательна: большие черные глаза ее горели от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром на изломах покрывавшего ее белого альпага.
—
Не знаю, какой вы его чтитель, но, по-моему,
все нынешнее курение женскому уму вообще — это опять
не что иное, как вековечная лесть той же самой женской суетности, только положенная на новые ноты.
— Я стою за самую широкую эмансипацию женщин в отношении труда; я даже думаю, что со стороны мужчин будет очень благоразумно свалить
всю работу женщинам, но я, конечно,
не позволю себе называть это эмансипацией и
не могу согласиться, что эта штука впервые выкинута с женщинами так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит
не им.
— Ага! ага! «нельзя
не понимать!» Нет-с,
не понимали. Закон! закон! твердили:
все закон! А закон-то-с хорош-с тем, кто вырос на законе, как европейцы, а калмыцкую лошадь один калмык переупрямит.