Неточные совпадения
Он до того углубился в себя и уединился от
всех, что боялся даже всякой встречи,
не только встречи с хозяйкой.
Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про
всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела,
все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто
не видал.
На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу,
не имеющему возможности нанять дачу, —
все это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши.
Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на
все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя
все еще сам себе
не верил.
И там один ключ есть
всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно
не от комода…
Но никто
не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на
все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.
Раскольников
не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на
всю грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.
Сим покиванием глав
не смущаюсь, ибо уже
всем все известно, и
все тайное становится явным; и
не с презрением, а со смирением к сему отношусь.
Но нет! нет!
все сие втуне, и нечего говорить! нечего говорить!.. ибо и
не один уже раз бывало желаемое и
не один уже раз жалели меня, но… такова уже черта моя, а я прирожденный скот!
Ибо, сообщая вам историю жизни моей,
не на позорище себя выставлять хочу перед сими празднолюбцами, которым и без того
все известно, а чувствительного и образованного человека ищу.
И я
не осуждаю,
не осуждаю, ибо сие последнее у ней и осталось в воспоминаниях ее, а прочее
все пошло прахом!
Пробовал я с ней, года четыре тому, географию и всемирную историю проходить; но как я сам был некрепок, да и приличных к тому руководств
не имелось, ибо какие имевшиеся книжки… гм!.. ну, их уже теперь и нет, этих книжек, то тем и кончилось
все обучение.
Ни словечка при этом
не вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый [Драдедам — тонкое (дамское) сукно.] зеленый платок (общий такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им совсем голову и лицо и легла на кровать лицом к стенке, только плечики да тело
все вздрагивают…
И видел я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, так же ни слова
не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и
весь вечер в ногах у ней на коленках простояла, ноги ей целовала, встать
не хотела, а потом так обе и заснули вместе, обнявшись… обе… обе… да-с… а я… лежал пьяненькой-с.
Платьев-то нет у ней никаких… то есть никаких-с, а тут точно в гости собралась, приоделась, и
не то чтобы что-нибудь, а так, из ничего
всё сделать сумеют: причешутся, воротничок там какой-нибудь чистенький, нарукавнички, ан совсем другая особа выходит, и помолодела и похорошела.
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги, и хотя вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж вы теперь обещаетесь, и что сверх того без вас у нас худо пошло (слышите, слышите!), то и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть
все это, я вам скажу, взяла да и выдумала, и
не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
— Милостивый государь, милостивый государь! — воскликнул Мармеладов, оправившись, — о государь мой, вам, может быть,
все это в смех, как и прочим, и только беспокою я вас глупостию
всех этих мизерных подробностей домашней жизни моей, ну а мне
не в смех!
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после
всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько
всего уж
не помню, и вот-с, глядите на меня,
все!
Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем
все,
не стыдясь, и станем.
И скажет: «Свиньи вы! образа звериного и печати его; но приидите и вы!» И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?» И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам
не считал себя достойным сего…» И прострет к нам руце свои, и мы припадем… и заплачем… и
всё поймем!
В самой же комнате было
всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем
не покрытый.
— Пропил!
всё,
всё пропил! — кричала в отчаянии бедная женщина, — и платье
не то! Голодные, голодные! (и, ломая руки, она указывала на детей). О, треклятая жизнь! А вам, вам
не стыдно, — вдруг набросилась она на Раскольникова, — из кабака! Ты с ним пил? Ты тоже с ним пил! Вон!
— Ну, а коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, — коли действительно
не подлец человек,
весь вообще,
весь род, то есть человеческий, то значит, что остальное
все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
Часто он спал на ней так, как был,
не раздеваясь, без простыни, покрываясь своим старым, ветхим студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в головах, под которую подкладывал
все, что имел белья, чистого и заношенного, чтобы было повыше изголовье.
Ведь тут что важно: тут
не скупость,
не скалдырничество [Скалдырничать — попрошайничать.] важно, а тон
всего этого.
Ведь она хлеб черный один будет есть да водой запивать, а уж душу свою
не продаст, а уж нравственную свободу свою
не отдаст за комфорт; за
весь Шлезвиг-Гольштейн
не отдаст,
не то что за господина Лужина.
Тяжело за двести рублей
всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого
не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
И будь даже господин Лужин
весь из одного чистейшего золота или из цельного бриллианта, и тогда
не согласится стать законною наложницей господина Лужина!
Скорби-то сколько, грусти, проклятий, слез-то, скрываемых ото
всех, сколько, потому что
не Марфа же вы Петровна?
Впрочем,
все эти вопросы были
не новые,
не внезапные, а старые, наболевшие, давнишние.
Выглядывая скамейку, он заметил впереди себя, шагах в двадцати, идущую женщину, но сначала
не остановил на ней никакого внимания, как и на
всех мелькавших до сих пор перед ним предметах.
Городовой
не понимал и смотрел во
все глаза. Раскольников засмеялся.
Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти
не имел товарищей,
всех чуждался, ни к кому
не ходил и у себя принимал тяжело.
«Гм… к Разумихину, — проговорил он вдруг совершенно спокойно, как бы в смысле окончательного решения, — к Разумихину я пойду, это конечно… но —
не теперь… Я к нему… на другой день после того пойду, когда уже то будет кончено и когда
все по-новому пойдет…»
Он очень давно
не пил водки, и она мигом подействовала, хотя выпита была
всего одна рюмка.
Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и
весь процесс
всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими
всей полноте картины подробностями, что их и
не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев.
Раздается: «ну!», клячонка дергает изо
всей силы, но
не только вскачь, а даже и шагом-то чуть-чуть может справиться, только семенит ногами, кряхтит и приседает от ударов трех кнутов, сыплющихся на нее, как горох.
— Садись!
Все садись! — кричит Миколка, —
всех повезет. Засеку! — И хлещет, хлещет, и уже
не знает, чем и бить от остервенения.
—
Не трошь! Мое добро! Что хочу, то и делаю. Садись еще!
Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..
Вдруг хохот раздается залпом и покрывает
все: кобыленка
не вынесла учащенных ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик
не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка, а еще лягается!
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он
не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает
все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
А Миколка намахивается в другой раз, и другой удар со
всего размаху ложится на спину несчастной клячи. Она
вся оседает
всем задом, но вспрыгивает и дергает, дергает из
всех последних сил в разные стороны, чтобы вывезти; но со
всех сторон принимают ее в шесть кнутов, а оглобля снова вздымается и падает в третий раз, потом в четвертый, мерно, с размаха. Миколка в бешенстве, что
не может с одного удара убить.
— Нет, я
не вытерплю,
не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во
всех этих расчетах, будь это
все, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика. Господи! Ведь я
все же равно
не решусь!.. Я ведь
не вытерплю,
не вытерплю!.. Чего же, чего же и до сих пор…
Проходя чрез мост, он тихо и спокойно смотрел на Неву, на яркий закат яркого, красного солнца. Несмотря на слабость свою, он даже
не ощущал в себе усталости. Точно нарыв на сердце его, нарывавший
весь месяц, вдруг прорвался. Свобода, свобода! Он свободен теперь от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения!
Впоследствии, когда он припоминал это время и
все, что случилось с ним в эти дни, минуту за минутой, пункт за пунктом, черту за чертой, его до суеверия поражало всегда одно обстоятельство, хотя, в сущности, и
не очень необычайное, но которое постоянно казалось ему потом как бы каким-то предопределением судьбы его.
Именно: он никак
не мог понять и объяснить себе, почему он, усталый, измученный, которому было бы
всего выгоднее возвратиться домой самым кратчайшим и прямым путем, воротился домой через Сенную площадь, на которую ему было совсем лишнее идти.
До его квартиры оставалось только несколько шагов. Он вошел к себе, как приговоренный к смерти. Ни о чем
не рассуждал и совершенно
не мог рассуждать; но
всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли и что
все вдруг решено окончательно.
Раскольников
не проронил ни одного слова и зараз
все узнал: Лизавета была младшая, сводная (от разных матерей) сестра старухи, и было ей уже тридцать пять лет.
Старуха же уже сделала свое завещание, что известно было самой Лизавете, которой по завещанию
не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего; деньги же
все назначались в один монастырь в Н—й губернии, на вечный помин души.
— Да, смуглая такая, точно солдат переряженный, но знаешь, совсем
не урод. У нее такое доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство — многим нравится. Тихая такая, кроткая, безответная, согласная, на
все согласная. А улыбка у ней даже очень хороша.