Неточные совпадения
—
Нет, maman, не пред ним… этого я даже не допускаю, но пред правдой, пред долгом, пред его матерью, которой он так обязан. Поверьте, maman, что все, что в этом отношении в нем для
других мелко и ничтожно, то… для меня ужасно видеть в нем. Он… — проговорила Саша и снова замялась.
—
Нет, постой, — продолжал доктор. — Это не роман, а дело серьезное. Но если,
друг мой Сашенька, взвесить, как ужасно пред совестью и пред честными людьми это ребячье легкомыслие, которое ничем нельзя оправдать и от которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей, то…
— Знаю, что в них сплошь и рядом
нет ничего рокового. Неужто же вы можете ручаться, что не встреться дядя Филетер Иванович с вами, он никогда не женился бы ни на ком
другом?
— Ну,
нет, вы больше всех
других, кого я давно не видала.
— Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно.
Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой
друг, труд любит, а мы с тобой себе-то хотя, давай, не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
—
Нет, это ничего, а ты вот взгляни-ка на этих коней, — позвал его к
другой картине Висленев.
«Да, да, да, — мысленно проговорил себе Иосаф Платонович, остановившись на минуту пред темными стеклами балконной двери. — Да, и Бодростина, и Горданов, это все свойственники… Свойство и дружество!..
Нет,
друзья и вправду, видно, хуже врагов. Ну, да еще посмотрим, кто кого? Старые охотники говорят, что в отчаянную минуту и заяц кусается, а я хоть и загнан, но еще не заяц».
—
Нет, мой милый
друг, я иду в дело, завещая тебе как Ларошжаклен: si j'avance, suivez-moi; si je recule, tuez-moi, si je meurs, vengez-moi; [если я пойду вперед, следуйте за мной; если я отступлю, убейте меня; если я погибну, отомстите за меня (франц.).] хотя знаю, что последнего ты ни за что не исполнишь.
— О, полно, Катя! Что же может угрожать им?
Нет, все это вздор, пустяки; но Вера была так тревожна, как никогда, и я все это тебе к тому рассказываю, чтобы ты не отнесла моего бегства к чему-нибудь
другому, — договорила, слегка краснея, Синтянина.
«Черт возьми! — подумал он, — и в словах этой дуры есть своя правда.
Нет; нельзя отрешаться от Петербурга! „Свежие раны!“ О, какая это чертовски полезная штука! Поусердствуйте,
друзья, „свежим ранам“, поусердствуйте, пока вас на это хватит!»
— Мало что цензуры
нет, да есть
другие, брат, грозы.
Читатель может подумать, что автор не сдержал своего слова и, обещав показать в предшествовавшей главе, как Павел Николаевич Горданов даст шах и мат
другу своему Иосафу Висленеву, не показал этого хода; но это будет напрасно: погибельный для Висленева ход сделан, и спасения Иосафу Платоновичу теперь
нет никакого; но только как ход этот необычен, тонок и нов, то его, может быть, многие не заметили: проникать деяния нашего героя не всегда легко и удобно.
Принципы растеряны, враги гораздо ревностнее стоят за то, за что хотели ратовать их
друзья; земельный надел народа, равноправие всех и каждого пред лицом закона, свобода совести и слова, — все это уже отстаивают враги, и спорить приходится разве только «о бревне, упавшем и никого не убившем», а между тем враги нужны, и притом не те враги, которые действительно враждебны честным стремлениям к равноправию и свободе, а они, какие-то неведомые мифические враги, преступлений которых нигде
нет, и которые просто называются они.
— Для той аферы, которую я намерен предложить вам,
нет человека удобного более вас, потому что она вас одних более
других касается.
— Где семь, там десять, это уж не расчет. Вы не подумайте, пожалуйста, что я предлагаю вам самоличные мои услуги,
нет! Я пришел к вам как плантатор к плантатору: я продаю вам
другого человека.
— Пожалуйста, будьте покойны: будемте говорить о цене, а товар я вам сдам честно. Десять тысяч рублей за мужа, молодого, благовоспитанного, честного, глупого, либерального и такого покладистого, что из него хоть веревки вей, это, по чести сказать, не дорого. Берете вы или
нет? Дешевле я не уступлю, а вы
другого такого не найдете.
В
другом месте люди не знают спокойствия, травят
друг друга и жадно стремятся то к тому, то к
другому: здесь
нет ничего подобного, здесь мы стоим вне всего этого, мы узнали худшее в жизни и нашли — мир.
—
Нет, брат, я о ней
другого мнения. Ванскок натура честная.
Нет,
друг мой, один Бог видит, как мне самой это противно, но не могу: как вспомню, что это сделалось, что Подозеров отказался, что она живет у Бодростиной, где этот вор Горданов, и не могу удержаться.
—
Нет; она вас любит больше, чем
других, и знаете, за что и почему?
Нет, — добавила она, —
нет; я простая, мирная женщина; дома немножко деспотка: я не хочу удивлять, но только уж если ты, милый
друг мой, если ты выбрал меня, потому что я тебе нужна, потому что тебе не благо одному без меня, так (Александра Ивановна, улыбаясь, показала к своим ногам), так ты вот пожалуй сюда; вот здесь ищи поэзию и силы, у меня, а не где-нибудь и не в чем-нибудь
другом, и тогда у нас будет поэзия без поэта и героизм без Александра Македонского.
—
Нет! — закричал он, —
нет, вы ее так обижали, что вам с нею не нужно прощаться! — и схватил крышу и хотел закрыть гроб, а крыша сделалась так легка, как будто ее кто-нибудь еще
другой нес впереди, и сама упала на гроб, и мой приятель Саша Спиридонов видел, что Испанский Дворянин вскочил и сел на крыше гроба.
— А где же он? Где Водопьянов? Опять исчез! Но теперь ты, мой
друг, не уйдешь.
Нет, дела мои слагаются превосходно, и спиритизм мне должен сослужить свою службу.
—
Нет,
нет, в
другом месте!
— И я хотел тебя видеть… я не мог отказать себе в этом… Дай же, дай мне и
другую твою ручку! — шептал он, хватая
другую, руку Лары и целуя их обе вместе. —
Нет, ты так прекрасна, ты так несказанно хороша, что я буду рад умереть за тебя! Не рвись же, не вырывайся… Дай наглядеться… теперь… вся в белом, ты еще чудесней… и… кляни и презирай меня, но я не в силах овладеть собой: я раб твой, я… ранен насмерть… мне все равно теперь!
Он называл по именам Катерину Астафьевну Форову, генеральшу и Ларису, которых во все это время постоянно видел пред собою, но он ни разу не остановился на том, почему здесь, возле него, находятся именно эти, а не какие-нибудь
другие лица; он ни разу не спросил ни одну из них: отчего все они так изменились, отчего Катерина Астафьевна осунулась, и все ее волосы сплошь побелели; отчего также похудела и пожелтела генеральша Александра Ивановна и
нет в ней того спокойствия и самообладания, которые одних так успокаивали, а
другим давали столько материала для рассуждений о ее бесчувственности.
— Я там живу уже неделю в ожидании моего мужа, — добавила она, обращаясь к Горданову. — У меня большой семейный нумер, и вам вовсе
нет нужды искать для себя
другого помещения и понапрасну прописываться в Москве.
—
Нет, я и
другое еще скажу.
— Да, кажется, что так.
Нет, за меня не Евангел поручился, а целовальник Берко.
Друг мой отец Евангел агитатор и сам под судом, а следовательно доверия не заслуживает.
Другое дело жид Берко; он «честный еврей». Но все дело не в том, а что я такое вижу… тс!.. тс!.. тише.
— О,
нет! Не преувеличивайте пожалуйста! Я человек, и очень дурной человек. Посмотрите, куда я гожусь в сравнении со многими
другими, которые вам сочувствуют?
—
Нет, я знаю, что не принесешь; ты обо мне не можешь думать, как
другие о женщине думают… Да, ты не можешь; у тебя не такая натура, и это мне больно за тебя… потому что ты об этом будешь горько и горько тужить.
— Превосходно подтасовываются-с, превосходно-с! — отвечал ей Евангел. — Единомыслие недаром не даровано, да-с! Тогда бы стоп вся машина; тоска, скука и сон согласия, и заслуги миролюбия
нет. Все кончено! Нет-с, а вы тяготы
друг друга носите, так и исполните закон Христов.
—
Нет? очень жаль, а мне разъяснять вам это некогда, но, впрочем, странно, что вы, будучи поляком, этого не понимаете: я иду дорогой, проложенною вашими же соотчичами, служу и вашим, и нашим. Бегите пока можете: я вас отпускаю, но бегите ловко, не попадайтесь под мой след, за вами могут пуститься
другие охотники, не из наших… Те уж не будут так милостивы, как я.
Выпроводив артиста с такими напутствиями, Павел Николаевич стройно установлял отношения Бодростина с княгиней Казимирой, которая хватилась скрипача на
другой день, но, пометавшись всюду, убедилась, что его
нет и искать его негде.
— Таких обстоятельств
нет, которые бы заставляли человека унижать
другого равного до подобной низкой роли, до какой низведен я, потому что это остается на всю жизнь.
— Нет-с, извините меня. Это не я зол, а скорее
другие злы, — отвечал он запальчиво и развил, что если в России все таким образом пойдет, то это непременно кончится ни больше, ни меньше как тем, что оттуда все мужчины убегут в Англию или в Германию, и над Невой и Волгой разовьется царство амазонок.
Так как в этом романе читателям уже не раз приходилось встречать сцены, относительно которых, при поверхностном на них взгляде, необходимо должно возникнуть предположение, что в разыгрывании их участвуют неведомые силы незримого мира, — тогда как ученым реалистам нашего времени достоверно известно, что
нет никакого иного живого мира, кроме того, венцом которого мы имеем честь числить нас самих, — то необходимо сказать, что внезапное появление Бодростиной в вагоне не должно быть относимо к ряду необъяснимых явлений вроде зеленого платья, кирасирского мундира с разрезанною спинкой; Гордановского секрета разбогатеть, Сннтянинского кольца с соскобленною надписью; болезненного припадка Глафиры и
других темных явлений, разъяснение которых остается за автором в недоимке.
— Нет-с; их тоже
нет, — отвечал
другой лакей, схватил из-за шкафа половую щетку и побежал за первым.
— Мошенниками полон свет, — перебил генерал, — но пока эти мошенники не попадаются, на них при нынешних порядках
нет управы. Я вижу, что я знаю все, что вы мне хотите сказать: я давно знаю эту клику, которая доит вашего мужа, но это все бесполезно;
другое дело, если бы вы могли мне дать какие-нибудь доказательства.
—
Нет, это должно быть не ко мне, а к кому-нибудь
другому, — сказал Горданов, передавая с хладнокровным видом этот листок Ропшину, но тот смешался, покраснел и отвечал, что к нему не может быть такого письма.
Между тем утром, перед наступлением которого Катерина Астафьевна Форова, окупировав «Маланьину свадьбу», уснула с намерением идти на
другой день на смертный бой с Ларой, и между нынешним днем, когда мы готовы снова встретить Ларису, лежит целая бездна, в которой
нет ничего ужасающего, а только одна тягость и томление, уничтожающие всякую цену жизни.
— Ma chère, [Дорогая (франц.).] — сказала она, — такова всегдашняя судьба хорошей и честной женщины. Что бы кто ни говорил, мужчины по преимуществу — порода очень завистливая: все, что им принадлежит по праву, их уже не занимает. Пословица очень верно говорит, что «хороша та девушка, которая
другим засватана», и действительно, плохой жених всегда торит дорогу лучшему. Тут у господ мужчин
нет гордости и лучший не обижается, что ему предшествовал худший.
— Нет-с, не сошла, а это совсем
другое; эта дама желает иметь своего Адама, который плясал бы по ее дудке, и вот второе мое убеждение полетело кувырком: я был убежден, что у женщин взаправду идет дело о серьезности их положения, а им нужна только лесть, чему-нибудь это все равно — хоть уму, или красоте, или добродетели, уменью солить огурцы, или «работать над Боклем».
— Нужно, Ларочка,
друг мой, нужно, — и Висленев, распахнув пред сестрой дверь, добавил, — видишь, здесь
нет никого, входи же бога ради.
—
Нет; верно уж если не та, так
другая: Александре Ивановне может быть больно, что не все пред нею благоговеют и не ее именем относятся к Горданову.
— Лара, дело не в прощении: я вам простил и отпустил все, но дело и не в характере вашем, а в том, что у нас с вами
нет того, что может сделать жизнь приятною и плодотворною: мы можем только портить ее один
другому и действовать
друг на
друга огрубляющим образом, а не совершенствующим.
—
Нет,
нет, я должна это сказать: я упала не с лестницы… Это было
другое, совсем
другое; я не скажу этого, но ты сама… я слышала… тс-тс… Тут какие-то говорящие стены… Здесь сегодня, завтра будут… убивать.
«Старый приятель, и между тем они встретились так, как будто в глаза один
другого никогда не видали…
Нет, это что-нибудь не так», — подумала генеральша и, поглядев в глаза мужу, спросила его...
С тех пор, как Сухой Мартын зря перервал работу, терли они дерево час, трут
другой, а огня
нет.