Неточные совпадения
— Вот одолжил! — воскликнула, рассмеявшись, Лариса, — ну, позвольте, кого бы
вам еще из
наших посватать?
— Ну, в таком случае
вы наша опора!
Вы позволите нам побывать у
вас на днях?
— Да, именно очень своеобразно; я не развожу
вам разводов о «силе и материи», а ищу действующей силы, которая бы
нашу голову на плечи поставила.
— Пока
вы его провожали, мы на его счет по
нашей провинциальной привычке уже немножко посплетничали, — сказала почти на пороге генеральша. — Знаете, ваш друг, — если только он друг ваш, — привел нас всех к соглашению между тем как, все мы чувствуем, что с ним мы вовсе не согласны.
— А пусть он раз придет, и тогда он больше не будет меня чуждаться. Только уже
вы, Павел, пожалуйста, не ведите регистра моим прегрешениям, — нам теперь совсем не до этого вздора… Висленев будет
наш козел, на которого мы сложим
наши грехи.
— Да
вы с критикой согласны? Ну а ее-то у него и нет. Какая же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi, что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру. Нет,
вы Ламене почитайте. Он хоть
нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное и великое: его не повалить.
— Сколько
вы здесь получаете, Ципри-Кипри, и не можете ли устроить сюда еще кого-нибудь из
наших старинных?..
— Извините; это, значит, опять надо торговаться, а я позволю себе
вам, сударыня, признаться, что до изнеможения устал с этим торгом. В старину отцы
наши на тысячи душ короче торговались, чем мы на одного человека.
— Не говори! Не уговаривай меня и не говори, а то меня еще хуже злость разбирает.
Вы бросили мою бедную девочку, бросили ее на произвол ее девичьему разуму и отошли к сторонке, и любуются: дескать,
наша хата с краю, я ничего не знаю, иди себе, бедняжка, в болото и заливайся.
Вы не один раз говорили мне, что
вы дружески расположены ко мне и даже меня уважаете; мне всегда было приятно этому верить, тем более, что я и сама питаю к
вам и дружбу, и расположение, без этого я и не решилась бы сказать
вам того, что пишу
вам во имя
нашей испытанной дружбы.
Прошу
вас прекратить свое заключение и приехать ко мне на хуторок, где
наша тишь постарается успокоить ваши расходившиеся нервы, а
наша скромность, конечно, не станет укорять
вас за отчуждение от любящих
вас людей.
— Не во всех, люди дурных намерений в
наше время очень цепки и выдержанны, а вот добрые люди, как
вы, у нас на
наше горе кипятятся и дают всякой дряни, перевес над собою.
—
Вы ошибаетесь, — ответила, сажая его рукой на прежнее место, Синтянина, —
вы говорите «не надо», думая только о себе, но мы имеем в виду и другую мучающуюся душу, с которою и я, и Катя связаны большою и долгою привязанностию. Не будьте же эгоистом и дозвольте нам
наши заботы.
Вы умнее меня, образованнее меня, конечно, уж без сравнения меня ученее и
вы, наконец, мужчина, а я попечительница умственных преимуществ вашего пола, но есть дела, которые мы, женщины, разбираем гораздо
вас терпеливее и тоньше: дела сердца по
нашему департаменту.
— Да; вся ваша жизнь, проходившая здесь, на
наших глазах, была какое-то штудированье себя. Скажите, что до всего этого молодой девушке? Что же
вы делали для того, чтоб обратить к себе ее сердце? Ничего!
— И очень, на том и ловятся мужчины — хорошие: негодяи гораздо умней, те владеют собой гораздо лучше.
Вы позвольте мне
вас дружески спросить в заключение
нашей долгой беседы:
вы знаете ли Ларису?
— Ну да, ну да! — утвердила Форова. — Ни слова ей… А я пришла
вам сказать, что мне из окна показалось, будто рубежом едут два тюльбюри: это, конечно, Бодростина с компанией и
наша Лариса Платоновна с ними.
— Я думала или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с
вами более уже не увидимся в
нашем доме, и это мне было очень тяжело, но
вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему же реприманды едут делать. Я была возмущена за
вас до глубины души, и зато из той же глубины вызываю искреннюю
вам признательность, что
вы ко мне приехали.
— Что
вы?.. Я
вас не оскорбил: я говорю, что
вы лжете самим себе. Не верите? Я представлю на это доказательства. Если бы
вы не хотели меня знать,
вы бы уехали вчера и не остались на сегодня. Бросьте притворство.
Наша встреча — роковая встреча. Нет силы, которая могла бы сдержать страсть, объемлющую все существо мое. Она не может остаться без ответа. Лариса, ты так мне нравишься, что я не могу с тобой расстаться, но и не могу на тебе жениться… Ты должна меня выслушать!
Я же, хотя тоже была против принципов Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже переменилось и все
наши, кроме Ванскок, выходят за разных мужей замуж, то я более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и
вы ей это скажите; но писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла и знает мою руку, то может не распечатать, а
вы как служите, то я пишу
вам по роду вашей службы.
— Да, понемножку. Ведь ты и многие учили женщин, что всякая исключительная привязанность порабощает свободу, а кто же больший друг свободы, как не мы, несчастные порабощенные
вами создания? Идем, однако:
наши вещи уже взяты.
— Эх, ваше высокоблагородие! Отец
вы наш, командирша-матушка: да что
вам на это глядеть? Да разве
вы похожи на благородных? Ну, ну! Эх
вы, голубчики! Пошел, ямщик, пошел, пошел!
— Бабье-с?
Вы сказали бабье?.. Это недостойно вашей образованности… Женщины — это прелесть! Они
наши мироносицы: без их слез этот злой мир заскоруз бы-с!
Таков
наш хлеб, и вот как собаке снится хлеб, а рыбка — рыбаку, я и проектирую
наши будущие parties de plaisir: [удовольствия (франц.).] мне хлеб, а
вам рыбка.
— Нет? очень жаль, а мне разъяснять
вам это некогда, но, впрочем, странно, что
вы, будучи поляком, этого не понимаете: я иду дорогой, проложенною вашими же соотчичами, служу и вашим, и
нашим. Бегите пока можете: я
вас отпускаю, но бегите ловко, не попадайтесь под мой след, за
вами могут пуститься другие охотники, не из
наших… Те уж не будут так милостивы, как я.
А Кишенский не мог указать никаких таких выгод, чтоб они показались Глафире вероятными, и потому прямо писал: «Не удивляйтесь моему поступку, почему я все это
вам довожу: не хочу
вам лгать, я действую в этом случае по мстительности, потому что Горданов мне сделал страшные неприятности и защитился такими путями, которых нет на свете презреннее и хуже, а я на это даже не могу намекнуть в печати, потому что, как
вы знаете, Горданов всегда умел держаться так, что он ничем не известен и о нем нет повода говорить; во-вторых, это небезопасно, потому что его протекторы могут меня преследовать, а в-третьих, что самое главное,
наша петербургская печать в этом случае уподобилась тому пастуху в басне, который, шутя, кричал: „волки, волки!“, когда никаких волков не было, и к которому никто не вышел на помощь, когда действительно напал на него волк.
— Ваша роль, — добавила она, поднимаясь с дивана и становясь пред Висленевым, — ваша роль, пока мы здесь и пока
наши отношения не могут быть иными как они есть, вполне зависит от
вас. Назвать
вас тем, чем
вы названы, я была вынуждена условиями моего и вашего положения, и от
вас зависит все это даже и здесь сделать или очень для
вас тяжелым, как это было до сей минуты, или же… эта фиктивная разница может вовсе исчезнуть. Как
вы хотите?
— Да, я не только
вас оправдываю, но я даже пойду по вашим стопам смелее и далее. Извольте-с, извольте! уверенный отныне, что разрушение традиций и морали путем ласкового спиритизма гораздо удобнее в
наш век, чем путем грубого материализма, я… я не только с свободною совестью перехожу на вашу сторону, но… но я с этой минуты делаюсь ревностнейшим гонителем всякого грубого материализма, кроме…
— Нет-с, нет-с; я слуга ваш покорный, чтоб я стал на это полагаться. Знаю я-с, как там в Петербурге на это смотрят. Гм!.. Покорно
вас благодарю!.. Нет; там
нашему брату мужчине пощады не ждать: там этот женский вопрос и все эти разные служебные якобинцы и разные пунцовые филантропы… Куда там с ними мужчине!.. Они сейчас все повернут в интересах женского вопроса и… мое почтение, мужа поминай как звали.
— Да-с; она… она что-то такое особенное, и потому я
вас прошу, — это, разумеется, с моей стороны маленькая неловкость, так как я муж вашей сестры, но в
наш век кто же безгрешен?
— Ах, батюшка: я уже молчу, молчу, — отвечала Форова. — Я говорила, говорила, да и устала, ум помутился и язык притупился, а все одно и то же: тебя спросишь, выходит, что ты доволен женой и что
вы будто живете прекрасно, и жена твоя тоже своею жизнью не нахвалится, а на
наш взгляд жизнь ваша самая отвратительная.
— Вот
вы какой ревнивец! В
наш век у нас в России это редкость.
Трафилось так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом шуток в
наших собеседованиях, те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их не собрался, и буде
вы себе теперь это привели на память, то представьте же, что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад с кожевенным товаром и купил в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена, так как, помните, сама не раз ему говорила, что „придет-де та пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют“.
На днях
вы его сами узрите и тогда мне придется
вам завидовать, что
вы опять и на чужбине, в оном немецком бурге, соберетесь всею остающеюся пока
нашею наличностию вкупе, тогда как мы с Паинькой все более сиротеем.
Вы нас победили больше, чем хотели: и установляйте свои порядки, да посчитайтесь-ка теперь с мерзавцами, которые в
наш след пришли.